колонка редактора
Валерия Жданова
Редактор
Карнавала не будет?
Лейтмотивом всех моих текстов последнего года было море. Ненавязчиво, но без перебоев оно постоянной изменчивой величиной лежало за каждой моей мыслью. Но наступила новая осень — а вместе с ней и время менять лейтмотив. Теперь через мои слова строгой линией потечет река. Нет, не символ изменившейся жизни и грядущих перемен. Весьма конкретная — Нева.

Вообще, конечно, не упомянуть символы после августа сложно. Но и говорить о них ещё рано: слишком свежи пока впечатления; слишком многие смыслы, иногда противоречивые и ещё не разгаданные, остались и, словно призраки, появляются в тишине ночи и задают вопросы, ответы на которые только предстоит найти. Эти вопросы ещё могут подождать — для всего наступает своё время, а загадки отлично расцвечивают жизнь.

Но, уверена, каждый из нас открыл для себя в августе что-то такое, что изменило — нас самих, мир вокруг, — что угодно, неважно. Важнее то, что в один момент казавшееся ясным и в достаточной степени прозрачным понятие вдруг обрело новые смыслы.

Для меня таким «чем угодно» стало простое слово — «маска».
Карнавал, безудержное Возрождение, шут и король меняются местами, а где-то над всем этим Рабле с его «Гаргантюа и Пантагрюэлем» — примерно такие ассоциации возникали при упоминании маски у меня как у историка литературы, прочитавшего на втором курсе (=давно) про народную культуру у Бахтина. Но это издержки филологического образования: мы часто вкладываем в понятия больше смысла, чем нужно в данный конкретный момент. Так вышло и со мной: под тяжестью определенного культурного бэкграунда я совершенно не подумала, что маска бывает со мной куда чаще, чем Бахтин. Без маски я не выхожу из дома. Это как-то само собой разумеется: можно забыть зарядку для телефона или кошелек — но не маску. Свою маску не забывает даже самый ужасный растяпа.

Полагаю, я могу не пояснять, какое именно значение слова я имею в виду сейчас. Оно стало даже не то что понятным — банальным и, на мой вкус, пошлым. В мелодрамах разной степени слезливости главный герой то и дело призывает возлюбленную снять маску и не бояться показать себя настоящую (с точки зрения гендера схема действует и наоборот). После этих слов маски обычно отброшены, звучит трогательная музыка, а герои — уже, разумеется, искренние и настоящие — счастливо воссоединяются.

Это замечательный финал, о котором в глубине души мечтает даже самый закоренелый циник. Имею в виду, о возможности быть самим собой и ничего из себя не строить.

Но после одной из августовских Игр у меня возник вопрос: а что если маска на человеке вовсе не говорит о его лицемерии/неискренности/желании поводить всех за нос и так далее? Что если маска — действительно граница? И что если в том, чтобы надевать маску, нет абсолютно ничего плохого?

Теперь по порядку. Если граница — то между чем? Совершенно необязательно между правдой и ложью. В жизни мы вынуждены выступать в нескольких ролях, причём часто их приходится играть одновременно. Я могу быть и дочерью, и матерью, и стоматологом, и любителем техно. И совершенно невозможно во всех этих амплуа оставаться одинаковой. Я не буду разговаривать со своими родителями так, как говорю с детьми; моя манера общения с пациентами определенно будет отличаться от тона, который я выберу для беседы с друзьями на вечеринке. Будет меняться голос, подача, слова и речевые обороты — каждый раз я буду надевать более подходящую случаю маску. Речь не идёт о том, что я буду изменять себе и свои идеалам, врать и изворачиваться. Напротив, моя маска лишь поможет мне очертить те границы, в которых мне стоит оставаться (или за которые я могу зайти). Я надену маску — и это абсолютно нормально.
Что если наши маски — это не нечто, скрывающее наше внутреннее я, а то, что помогает нам взаимодействовать с миром и существовать в тех обстоятельствах, в которые нас ставит жизнь? Слово «ограничивать» часто ассоциируется у нас с чем-то неприятным — но почему?
Свои границы мы можем устанавливать сами — и именно они позволяют нам нами же и оставаться. Гораздо страшнее оказаться вне границ. Это похоже на полёт без скафандра в открытом космосе: звучит здорово, но на деле приводит к катастрофе. Наши границы, наши маски позволяют нам не забывать, что мы должны делать и, главное, для чего мы это делаем. Они меняются с каждым годом в зависимости от социального статуса, работы, окружения. Расстаться со старой маской бывает очень непросто — уж я точно знаю, о чём говорю. Но и это нормально: почти любые изменения вызывают чувство страха перед неизвестностью. Главное, правильно расставить границы, в которых ты теперь будешь существовать, и тогда твоя новая маска — и новая роль на сцене жизни — наверняка придётся впору.

А будет ли карнавал?
Непременно — это ли не есть жизнь?


20 сентября 2018
БУМ И ЯРОСТЬ
Июль. Жара едва спала, а рабочий день только кончился. По узкой улице я еду на самокате купаться. Купаться мне, откровенно говоря, не очень-то хочется: понедельник выдался долгим — сейчас бы книжку и коробку конфет… Но сладкое я не ем уже неделю, а правильное питание без физических нагрузок, как известно, мало что дает. Вот поэтому я и еду на самокате на пляж.

Мысли в голове совсем не веселые. Вроде всё здорово: и солнце уже не так печёт, и августовская программа начинается через неделю, и Петербург не за горами. А вот не то всё. Онегинское такое состояние. Жалею себя, короче.

И вот всегда так: немножко — а до счастья не хватает. А без счастья ты какой? Правильно — не-счаст-ный.

И еду я, значит, дальше, такая несчастная. Мысленно планирую: «На глубину, вдоль буйков туда-обратно — и на берег. Минут 30 нормально будет…». Но про английский сплин свой не забываю: разочарованно так еду, тоскливо.

И на приличной скорости врезаюсь в кочку на дороге. Надоевшие слова «вокруг тебя весь мир кружит» внезапно перестают быть абстракцией. Мой железный Буцефал в мгновение превращается в настоящего козла с вытесненных из памяти уроков физкультуры — мне приходится прыгать через руль, чтобы сохранить в целости свой и так небольшой нос.

Лечу я, значит, и думаю: «Ай да я! И как же теперь на работу с синяком под глазом?».

Обошлось. Пусть не очень ровно, оцарапав лодыжку, я приземляюсь на асфальт. Буцефал — рядом. Ремешок на правой босоножке вырван с корнем: как не умела прыгать через козла, так и не умею.

Ковыляя, добираюсь до пляжа. Конечно, все только и смотрят что на мой порванный ремешок. Как будто с ними подобного никогда не случалось. Онегинская хандра переходит прямо-таки в раскольниковскую нетерпимость к окружающему. Бросаю подставившего меня Буцефала на гальку, сама сажусь рядом. Пишу в диалог коллегам: «Где ближайший ремонт обуви?». Вскоре получаю ответ: «В Весёлом». Нет, ну все против меня. Весёлое наверняка не оправдает своего названия, плюс за год жизни в Олимпийском парке я так и не научилась здесь ориентироваться.

Ладно, как там говорила Скарлетт? «Я подумаю об этом завтра». Так и поступлю с Весёлым. А сейчас искупаюсь. У меня же теперь стресс. А стресс + отсутствие сладкого + физическая нагрузка вместе должны дать непревзойденный результат.

Всё по плану: плыву в глубину. Людей и медуз по мере удаления от берега становится всё меньше — это радует. С лодочной станции играет Billie Jean, местные предприниматели призывают не упустить последний шанс прокатиться на катамаране «Виктория» и желают хорошего лета. Да уж, хорошенькое лето выходит, как же. Обувь испорчена, нервные клетки разрушены, а брошенные на берегу без присмотра вещи наверняка сопрут. Плыву — а параллельно думаю, как попаду домой, если останусь без рюкзака.

Доплываю до последнего буйка слева. Теперь обратно до первого — и на берег, спасать имущество. Плечи начинают болеть. Говорят, тонущие не могут кричать. Неужели это правда?

Солнце приближается к линии горизонта, а буёк очень далеко. Да ещё и против течения. Так скоро я буду мастером не литературного творчества, а спорта. Продолжаю плыть, удвоив усилия. Буёк не приближается. Я прибавляю скорости. Никакого результата. Начинаю раздражаться. Ну что за день? Плыву ещё быстрее. Буёк, кажется, тоже. Что происходит?

Проходит несколько минут, прежде чем я понимаю, что не стоило пренебрегать рекомендациями окулиста: редакторская работа окончательно посадила мне зрение, а буёк оказался мужичком лет 30. Кажется, очки из аксессуара скоро превратятся в жизненно необходимый элемент. И сколько напастей может выдержать один человек? Да и рюкзак как пить дать спёрли.

И вот тут-то это происходит. Меня накрывает с головой — но не новыми негативными мыслями, как можно было предположить, — волной отменной черноморской воды. Я барахтаюсь, пытаясь всплыть и вдохнуть хоть немного воздуха, кашляю и вытираю мокрыми руками ещё более мокрое (это возможно?) лицо. И в этот момент — не знаю: то ли Посейдон решил вмешаться, то ли пусть и разогретая солнцем, но всё-таки освежающая морская вода возымела действие — всё встает на свои места.

Порванный ремешок на босоножке — ерунда. Его же можно починить в Весёлом! И мысли, что мучали меня весь день, — тоже ерунда, через неделю я про них даже не вспомню. И даже если приёмной комиссии не понравится моё эссе о Мунке — не конец жизни. А рюкзак я, растяпа, наверняка сама снова бросила непонятно где, не потрудившись запомнить ни одного ориентира.

Как же мы, люди, всё-таки любим надумывать себе проблемы. Не все, конечно: бродят по свету несколько счастливчиков, способных контролировать свои мысли и не делать из мухи слона. Но зачастую нам — не побоюсь этого слова — нравится драматизировать, страдать и, как следствие, себя жалеть. Действительно, кто сделает это лучше тебя самого?

Возвращаясь к берегу, продолжаю размышлять. Как же научиться ценить то хорошее, что дано тебе в жизни, не придумывать проблемы, а встречаясь с настоящими — как можно равнодушнее пожимать плечами? Онегинская томная печальность, конечно, привлекала девиц — но как бы ни был гениален созданный Пушкиным образ, всё же он остается только образом. Такой груз разочарований с жизнью несовместим.

В нескольких десятках метров обнаруживаю свой рюкзак и Буцефала. Сажусь на камни обсохнуть и думаю дальше. Контроль своего настроения, тренировка мыслей и чувств — такая же работа, как работа с мышцами, например. Здесь нужно выработать привычку. Как запрещаешь себе есть после шести — так запрещай думать о плохом. Одергивай, делай замечания. Само это умение не придет. Нужны тренировки. Хочешь — веди дневник, как Лев Николаевич. Или повесь канцелярскую резинку на руку и щелкай по запястью каждый раз, когда начинаешь снова надумывать. Как избавляешься от вредных привычек, так избавляйся от дурных мыслей и гони из жизни то, что тебя к ним приводит. Есть простой способ — улыбнуться. Согласно функциональному подходу американского психолога Уильяма Джеймса, сначала улыбка — следом эмоция. Проще говоря, ну как может грустить улыбающийся человек? Это нелогично.

Поднимаюсь и иду к выходу с пляжа. Буцефал тяжело гремит по камням. Философия философией — но есть и вполне насущный вопрос: как добираться до дома? Поразмыслив, прихожу к выводу, что варианта у меня три:

— признать поражение и ехать в порванной обуви. Не очень удобно, конечно, но как-то… прилично, что ли. По-городскому;

— отдаться природе и ехать босиком. Будто я такая независимая, свободная и не боюсь битых бутылок на дороге;

— наконец, последний вариант — компромиссный: ехать в одном босоножке (том, что целый, разумеется). И этой же ногой отталкиваться.

Прикидываю, как всё это будет выглядеть в реалиях Олимпийского парка, и принимаю непростое решение.

Домой еду практически на щите — выбрала первый вариант. Порванный ремешок развевается на ветру, но мне уже не кажется, что все на него смотрят. Потому что теперь я не ищу везде минусы. Знак плюса мне нравится куда больше.

Да и в босоножках я, на самом деле, не очень люблю ходить. В кедах как-то удобнее.


1 августа 2018
Куда приводят смычки
Я на концерте молодых виолончелистов. Все так важно и торжественно.
Смущает моя полосатая рубашка и джинсы на несколько размеров больше нужного — хочется соответствовать. Все музыканты в черном. Просили их одеться именно в этот цвет или они сделали это не сговариваясь?
У всех идеальная осанка. Наверное, дело в инструментах. Невольно выпрямляю спину. Очень хочется соответствовать. Седой мужчина (должно быть, преподаватель) говорит о Бахе и особенностях виолончели. Хрупкая девушка с кружевным воротничком берет инструмент. Какие же у нее тонкие запястья! Смотрю на свои руки: пальцы в ручке, ладонь сбоку, как всегда, измазана черной пастой — извечная участь левшей. Что и говорить, писать — далеко не так изящно, как играть на чем-то. Вон как девушка грациозно водит смычком. А я со своим блокнотом и карандашом вечно горблюсь и морщу лоб.
Да не только в этом дело. Музыка течет, переливается, окутывает слушателя, словно теплые морские волны. Забываешься — и течение уносит тебя. Совсем не так с текстом. То и дело останавливаешься, пытаясь подобрать правильное слово. Перечитываешь — и спотыкаешься о свои же громоздкие неуклюжие предложения. Нет, так, конечно, не у всех. У правил должны быть исключения. И, кажется, я к ним не отношусь.
Виолончель звучит, то затихая, то нарастая. Волны музыки наступают — и отходят. Я вдруг ощущаю небывалый духовный подъем. И я так могу! Язык — та же музыка. Главное — взять верные ноты! И я непременно выберу самые красивые! Волны шумят все громче. Я чувствую соленые брызги на щеке. Очень ярко. Прищуриваю глаза. Галька под ногами шуршит. Галька шуршит… шуршит… как обертка от конфеты! Точно! Галька шуршит, как обертка. Вот и музыка слов! Не так уж это и сложно.
Иду по шуршаще-оберточным камням. На изящной, словно женское плечо, скамейке сидит старик. Мы не встречались раньше, это точно. Но он кажется мне смутно знакомым. Воспоминания, неуловимые, как мотыльки в ночи, роятся в голове… Сажусь рядом. Мне ужасно хочется с ним поговорить. Он такой забавный: длинная, словно река Миссисипи, борода; брови, похожие на кусты шиповника; широкая белая рубаха цвета свежего коровьего молока. Настоящий сказочный герой.
— Здравствуйте, — обращаюсь к нему. Молчит. Может, задумался? Пытаюсь заглянуть ему в лицо. Глаза, словно стрелы, прознают водную гладь.
— Так красиво, просто дух захватывает! — решаю проверить на нем музыку слов. — Только посмотрите на эти волны! Резвятся, словно юные красавицы: локоны их путаются и превращаются в пену… А тучи, что набежали на солнце! Словно огромные исполины взяли золотое светило в плен… — говорю — и не верю, что это я. Слова так и льются. Куда уж там виолончели… Решаю не упускать момент вдохновения: — А вот галька…
— Величайшие истины — самые простые. Как и все в мире.
Что? О чем это он? Старик повернулся и теперь смотрит прямо на меня. Где же я его видела?..
Ладно, не хочет говорить о пейзаже — поговорим об истине. Подхватываю:
— Истина — мысль искрящаяся…
Он меня будто не слышит. Не очень-то вежливо.
— Вот я — начинающий писатель и… — не отступаю.
— Я тоже писатель.
— И что же вы написали? — может, я книжки его читала?
— Не о том сейчас речь, — ну, все понятно. Писатель, как же. Писатели не говорят таким скучным языком. — Творчество — это работа. Ты думаешь, сравнила гальку с конфетами — и готово?
Какой сердитый старик. Он здорово меня задел! Стоп. Откуда он вообще знает про конфеты?
Галька в один миг перестала мне казаться такой уж шуршащей.
— Хотите сказать, у меня нет таланта?
Старик поворачивается и смотрит на меня долгим взглядом строгих глаз. Я точно его уже когда-то видела. Может, в детстве?
—А что вообще такое талант? — усмехается старик. — Посмотри на море. Волны набегают на берег и уходят обратно. Так же и вдохновение: сейчас оно здесь — а через мгновение исчезнет.
— И что же тогда? Лучше совсем не писать? — спрашиваю разочарованно.
— Вечно ты торопишься, — кажется, старик улыбается в бороду. — Видишь скалы вон там, справа? Они огромны — а ведь когда-то на их месте была пустота. Как все в мире проходит свой путь становления, так и писательское мастерство есть процесс познания и осмысления прочитанных книг. Стремление к самосовершенствованию — неотъемлемая часть хорошего литератора. Но даже и это не все.
— А что еще?
— Там, на горизонте, лодка. Думаешь, она скоро достигнет дальнего берега? — признаться, не знаю. Да и берега не видно. — Нет ничего важнее времени и труда, вложенных в произведение. Текст — это тысячи черновиков и набросков. Даже гении работают над собой. Иногда в поисках правильного слова приходится отбросить сотни других. Вот все школьники почем зря ругают мой дуб. А знаешь, сколько времени я писал этот, казалось бы, небольшой отрывок?
Дуб. Минуточку. Это… Не может быть!
— Не сходи со своего пути, Лера, — говорит старик, кладет руку мне на плечо и начинает настойчиво трясти. Что он делает?! Мне так много нужно ему сказать! Столько спросить! Свет гаснет.
— Девушка? Вы спите? Концерт закончился.

***

— Ну что, как вам? Это новый текст для Альманаха, — я тянусь за кружкой, машинально отмечая, что пора бы обновить лак на ногтях. — Хотелось показать, как писать не нужно.

— Ну, неплохо, — Лев Николаевич важно отхлебывает чай из блюдечка. — Но учиться тебе еще и учиться, конечно.

— Вечно вы так! — не обижаюсь я. — Федор Михайлович, не передадите сахар?


1 апреля 2018
СТРАХ И ПРЕДУБЕЖДЕНИЕ
— А можно не читать текст? — черноволосая девушка, устроившись на пуфе в аудитории Эйзенштейна, вопросительно смотрит на меня во время занятия.
Пожимаю плечами. Можно, конечно. Принуждать стажеров читать вслух свои же тексты — дело неблагородное. Творчество неволи не любит.
Внезапно воображение рисует картинку: маленькая сгорбленная фигурка в темнице (вроде той, в которой долгие годы томился несправедливо осужденный Эдмон Дантес в замке Иф) вынуждена влачить жалкое существование в условиях жуткой творческой несвободы — жестких критериях объема, соответствия теме и выбора языкового стиля.
Встряхиваю головой, отгоняя непрошеную аллегорию. Не время фантазировать. Вместе с вопросом о нежелании читать текст в воздухе повис другой, куда более серьезный. Почему нас так многое пугает?

Я, к примеру, ужасно боюсь говорить в микрофон. Почему — не знаю, но приевшееся выражение «хоть убей» к этой ситуации подходит идеально. Провести занятие на тридцать шумных шестиклассников? Не вопрос. Семинар по романам Достоевского для направления «Наука» без подготовки? Где наша не пропадала. Но стоит вручить мне микрофон — в то же мгновение я чувствую себя хоббитом, который должен пересечь пылающий Мордор, при этом громко и красноречиво комментируя свои действия. И хорошо, если бы в далеком детстве я с треском провалилась во время чтения стихотворения на табуреточке, — тогда страх был бы, по крайней мере, объясним. Но нет, никаких психологических потрясений не было… Загадка остается загадкой, а каждое слово, сказанное в микрофон, отдается болью, как шаги Русалочки на новообретенных ногах.
Наверное, любой страх имеет свою причину. Что-то вроде «я боюсь замкнутых пространств, потому что пять лет назад застрял в лифте». Но сейчас я не хочу говорить о клаустрофобии или панике при виде пауков. Я думаю о другом: о страхе быть непонятым/осмеянным/нелепым. Показаться хуже, чем ты есть. О страхе ошибаться. И — что самое странное — о страхе задавать вопросы.

Несомненно, ставшее афоризмом «Лень — двигатель прогресса» мне по душе. Но я слукавлю, если не признаю, что прогресс, на мой взгляд, гораздо активнее двигает любопытство. В 1885 году Вильгельм Рентген поместил руку перед электронно-лучевой трубкой — и все мы хорошо знаем, чем закончилась эта история. Французский ученый Эдуард Бенедиктус уронил склянку с нитратом целлюлозы, однако не расколол ее — так появилось первое в мире небьющееся стекло. Этот список можно продолжить, но мысль, думаю, и так понятна, а двух аргументов обычно хватает.
Смысл в том, что страх пробовать и спрашивать нужно преодолеть. Бояться воды логично — в ней можно утонуть. Бояться высоты объяснимо — с нее можно упасть. Бояться тарантулов разумно — они ядовиты. Но бояться преодолевать себя и задавать вопросы — все равно что бояться стать лучше и умнее. Этот парадокс мне объяснить не под силу.

Я не предлагаю давать громких объяснений стать бесстрашным сверхчеловеком. Вовсе нет. Просто я, наверное, как-нибудь возьму микрофон и прочитаю одно-другое стихотворение. А потом, может, и на монолог Чацкого замахнусь.

А в том тексте, который девушка не хотела читать, оказывается, было много сибирских диалектных слов. Она просто не знала, куда ударение ставить.


1 марта 2018
мастер и вдохновение
Творчество — это слово из десяти букв. Творчество — это и наука, и искусство, и ремесло, и что-то такое, что нельзя объяснить, но принято называть вдохновением. Творчество — это сложно.

Писать — это всегда о чем-то. Но о чем? Как правильно выбрать тему для своего текста? Как выбрать то направление, в котором ты будешь в достаточной мере интересен/в разумной степени драматичен/в правильной пропорции остроумен? Или — что еще сложнее — как писать о чем-то, когда писать не о чем? Как преодолеть пресловутый страх чистого листа?

Бояться — нестрашно. Выбирать — нужно. И сейчас я оказываюсь на знакомом с детства распутье. Налево пойдешь и так далее. Помню, перед богатырем из сказки традиционно лежали три дороги. Передо мной — тоже. Пройду по каждой.

Первая — очевидная. Налево пойдешь — познакомишься с классическими образцами, попробуешь себя в традиционных жанрах, отточишь проверенные веками литературные приемы. Многовато, конечно, для указателя. Но в целом все очень здорово, познавательно и, главное, — надежно. Если и есть в данном случае безопасный путь, то это путь налево. По этой дороге шел такой писатель, как, например, Лермонтов. Правда, у него где-то в области горизонта маячил весьма авторитетный ориентир — Александр Сергеевич. Так везет не всем. Но это вовсе не значит, что Лермонтову писалось проще других. Времена обвинения Лермонтова в эпигонстве и подражании прошли, но подобные мнения услышать можно и сейчас, спустя два века с рождения поэта. Идти образцовой дорогой едва ли не сложнее, чем тропинкой в чаще леса. Каждая строка должна отстаивать свое право на существование. Каждый прием — свою необходимость. Традициям не нужно слепо следовать — их нужно обновлять и осмыслять. Змей Горыныч — канонический злодей русских сказок. Количество голов еще может варьироваться, миссия — никогда: Горыныч должен любыми способами наделать как можно больше пакостей царевичам и царевнам. Похитить, поджечь, припугнуть, наконец, — что угодно. Но почему так? А если положительный герой вовсе не Иван Царевич? Если добрый молодец — постоянный эпитет, а не характеристика? Если спасти землю русскую может только змей о трех головах? Недавно я прочитала текст примерно об этом. И знаете что? Я сопереживала Горынычу. Значит, автор правильно прошел путь налево. Я, кстати, тоже уже в конце дороги. ТВердая уверенность в своих знаниях и ОРигинальный подход — вот что должно быть в арсенале писателя, выбравшего это направление.

Что там еще камень предлагает? Направо пойдешь — смысл в знакомом найдешь. Это к чему? Не помню, где я слышала (вероятно, на одной из лекций Андрея Аствацатурова), что в начале творческого пути у Уильяма Фолкнера не все было так гладко, как того хотелось. А потом Шервуд Андерсон, коллега и друг Фолкнера, посоветовал ему писать о том, что Фолкнер знает лучше всего. Так появился знаменитый йокнопатофский цикл, в частности роман «Шум и ярость», а Фолкнер получил Нобелевскую премию. Действительно, он стал писать о том, что прекрасно знал, — о родном ему американском юге. Это логично, правда? Читателю можно просто рассказать о том, что тебе знакомо и понятно. Это необязательно малая родина. Можно рассказать о школьных буднях. О каникулах в деревне. Подарить главному герою авторские кулинарные рецепты. Герой сыт и доволен, домохозяйки выписывают рецепты в блокнотики — замысел удался. Гоголь пишет про Украину, Достоевский — про битву бога и дьявола в душе человеческой, Моэм — про жизнь высшего света. Путь направо действительно работает! Но тут мне на глаза попадается текст, в котором юная девушка пишет о чувствах разочаровавшегося в жизни художника. Или рассказ, где от решений маленького мальчика зависят — в буквальном смысле — судьбы других людей. Выходит, можно писать не только о том, что познал опытным путем? Можно. ЧЕстность и СТремление поделиться с читателем своими мыслями — главные ориентиры на пути направо.

Что ж, осталась одна дорога. Прямо. Никакого указателя, никакой подписи. Дальше — неизвестность. Это именно тот случай, когда решение приходит само. В древности это называли божественным вмешательством. Мы — озарением, вспышкой, импульсом. Название не столь важно. Важно, что происходит нечто, не поддающееся объяснению. Так рождаются волшебные миры. Так мы садимся на метлы и отправляемся на шабаш. Так весь мир сужается до размеров поезда или, наоборот, расширяется до масштабов космоса. Озарение может прийти или нет. Чудесно, если приходит. Это момент Вдохновения.

И что получается? Топталась я вокруг этого камня, топталась — и ни к чему не пришла. Путь налево хорош, но нужно быть осторожнее. Путь направо не хуже, но не стоит забывать сворачивать на неизведанные тропинки. Путь прямо чудесен, но ненадежен. Куда идти? Выходит, правильной дороги нет. Нужно пройтись по каждой. Может, заплутать и вернуться. Может, свернуть и поменять направление. Но никогда не останавливаться. Камень-указатель этого не любит. И чистых листов тоже. К тому же, у меня в арсенале теперь все есть. ТВ+ОР+ЧЕ+СТ+В+О. Творчество.


1 февраля 2018
Критика и сырники
от фр. critique из др.-греч. κριτική τέχνη —
«искусство разбирать»
Похвала, поощрение, признание — понятия, несомненно, положительные. Людям нравится получать высокую оценку своего труда. Совсем иначе обстоит дело, когда в ответ на свое взволнованное «Как?!» получаешь протяжное «Ну знаешь…» А потом появляется оно — страшное слово «критика».

Почему это понятие в сознании многих людей имеет негативную коннотацию? Почему зачастую «меня критикуют» = «меня ругают/не понимают/недооценивают»? Почему мы боимся критики?

В декабре на «Литературном творчестве» критики было много. Критика в комментариях в «Canvas». Критика во время защиты проекта. Целых два критических отклика. Отдельная критическая мастерская. Как было не захлебнуться в этом море критики и, высоко подняв голову, остаться на плаву?

Для того чтобы ответить на какой-то вопрос, его нужно осмыслить. Тогда все станет на свои места, выстроившись в определенный порядок. Что тогда получится? Верно. Классификация (см. определении в Википедии). Хорошо. Вопрос поставлен. Осмыслен. Что в итоге?

Критика невозможна без объекта и субъекта. Проще говоря, без того, кто критикует, и того, что он критикует. Оказывается, этот «тот, кто» может быть двух противоположных типов: «господин критик» и «критик доморощенный». А если без лишней выразительности — критик и критикан. В основе этой классификации лежит простой принцип. Чтобы определить, кто перед вами, нужно ответить на одни вопрос: приносит ли его критика пользу? Если, выслушав оценочное суждение или прочитав комментарий к своей работе, вам хочется обидеться/поругаться/никогда больше не заниматься своим делом (нужное подчеркнуть) — бегите не оглядываясь. Перед вами самый настоящий критикан. Если же, наоборот, эта оценка становится стимулом для развития, роста и прогресса — вам повезло. Прислушайтесь к своему критику. Возможно, с вашим творчеством он сотворит то же, что и фея с тыквой: превратит во что-то чудесное.

В декабре мы прошли долгий путь. Для нас критика — это теперь не страшно. Главное, чтобы она — как сырники — была и вкусной, и полезной (не путать с рецептами по приготовлению здоровой пищи). Хотя почему же не путать?
Кто сказал, что критика не может быть такой же важной частью жизни, как сырники по утрам?


1 января 2018
По страницам классики

Имя Александра Сергеевича Пушкина в своей жизни мы узнаем одним из первых. Как часто наши бабушки/мамы/папы обращались за помощью к его семи богатырям или Золотому Петушку, чтобы подарить нам крепкий здоровый сон? Сколько раз рука учителя литературы выводила каллиграфическим почерком на доске тему «Жизнь и творчество Пушкина»? И, наконец, кто из нас не сможет прочесть первую строфу «Зимнего утра», даже будучи разбуженным посреди ночи? Вопросы эти, конечно, риторические. Пушкин — наше все. Начало XIX века — пушкинская эпоха. Туда мы с сентябрьскими стажерами и отправились в разгар золотой осени.

Одоевский назвал Пушкина солнцем русской поэзии. Солнце — центр космической системы; звезда, вокруг которой вращаются другие планеты. Так устроена и поэтическая система XIX века. В центре, несомненно, Пушкин. Вокруг, каждый на своей орбите, — другие авторы. Кто-то, как Жуковский или Лермонтов, известен любому, кто-то не так знаменит. В сентябре мы со стажерами задались вопросом: стоит ли изучать эти планеты, обращаться к поэтам-современникам Пушкина? Или они всего лишь отражают его свет, не представляя интереса как оригинальные авторы?

Вопрос непростой. В поисках ответа на него стажеры прошли тернистый путь: посещали поэтические семинары, принимали участие в мастер-классах, где учились анализу текста, даже попробовали себя в качестве актеров и режиссёров, занимаясь постановкой литературно-музыкальной композиции. Их усилия не пропали даром: каждый, пока писал авторский текст, по-своему ответил на заданный вопрос. И мы, мастера и преподаватели, не ожидали, что так удивимся ответам.

Как вы думаете, можно ли отправить Пушкина на скамью подсудимых и устроить слушание по вопросу о нужности его стихотворений? А создать робота-эпигона, который может при наличии правильной базы данных порождать тексты давно умерших поэтов (правда, тут нужно быть очень внимательным: в системе возможны сбои, и тогда ваш робот неконтролируемо начнет выкладывать свои вирши в интернет)? А есть ли что-то общее у Золотого века и советской эпохи? А как восстановить ранее не опубликованное письмо Лермонтова к Пушкину? Ответ прост: для наших стажеров невозможного нет.

И сейчас, в конце осени, когда ветер с моря уже не приносит ласкового тепла, самое время вернуться в солнечные сентябрьские дни и прогуляться по страницам Золотого века.

1 декабря 2017
Испытание романтизмом

Проверенная времен
ем истина гласит, что гениям тесно в рамках жанра, направления, своего века. И эта истина покрывает все виды искусств. Но как бы ни поворачивали гении мироздание, чтобы найти новую форму, все равно каждый проходит через почти спортивную тренировку - копирование, подражание, упорную работу в одном стиле.

То же касается и литераторов НИИЧАВО.

В августе в Альманах натекло очень много воды. Электронные страницы наполнились иностранными именами. На крыше института затрепетали алые паруса. Авторы в своих текстах размышляли о вдохновении, полёте, говорили с прошлым, строили замки и снова обращались к морю... Потому что август в НИИЧАВО - месяц романтизма.

В теории литературы романтизм описывается примерно так. В необычных обстоятельствах действует необычный герой. Скорее всего, он несколько разочарован в реальной жизни, потому как, если бы он был ею доволен, он не был бы романтиком. Конфликт с реальностью - основной мотив его мировоззрения и романтического произведения, внутренний мир - плотная ткань повествования и стихосложения. Все это описано непростым, витиеватым слогом, который предлагает читателю риск и соперничество с судьбой.

В текстах стажеров происходит все то же. Как будто они только и ждали момента, чтобы устами героев объяснить, что чувствует автор, который проживает одну жизнь со своим персонажем; чтобы вместе с читателем посмотреть, что происходит по обе стороны движения качелей; чтобы рассказать о мудрости моря; чтобы дать волю чувствам и написать необыкновенно эмоциональное эссе о книге; чтобы продолжить начатую когда-то Александром Грином историю о девушке, которая ждала корабль с алыми парусами.

И даже несмотря на то, что некоторые тексты получились больше подражаниями, чем самостоятельными произведениями, а иные приобрели слишком яркие романтические краски и читаются как будто с усилием, испытание романтизмом стажерам засчитано. Едва ли кто-то из авторов, чьи тексты попали в августовский выпуск Альманаха, задержится в этом направлении - нынче так витиевато не пишут, да и отрицать реальный мир в эпоху осознанности как-то не принято. Но осознанность - это и умение распознавать и называть свои чувства; а где и как еще тренироваться говорить о них, если не в романтических текстах?..

Впрочем, от новых текстов остается скорее ощущение легкости, чем какое-либо еще. А в редакторском блокноте появляются легкомысленные строки, приятно соединяющие детскую игру и крупные волны настоящего моря: "Море волнуется раз - ждёт описательных фраз. Море волнуется два - сколько заданий давать? Море волнуется три - как литераторский ритм. А на четыре и пять хватит уже волновать…" Давайте читать. И писать!

1 сентября 2017

Светлана Щелокова
редактор
Литературные мастерские
Чаяния магов НИИЧАВО

⠀⠀Новые маги НИИЧАВО собрались в зале ученого совета, чтобы обсудить очередной выпуск «Альманаха». Обычно такие встречи проходили быстро: Шапка Альманаха рассказывал, какие тексты и почему вошли в выпуск, бегло ругал, скупо хвалил, и все расходились. Но в этот раз золотые буквы «Аз есмь» блестели тревожнее, чем обычно, что выдавало его сомнения и тревогу.
⠀⠀Шапка Альманаха готовился к выступлению и рассматривал коллег. Инфографиня читала с планшета очередную статистику, мисс Часс заполняла лист с расписанием, мастер Кэнвас сидел с прямой спиной и закрытыми глазами, Скетчер увлеченно рисовала, Текстер читал, Презент фон Слайд дремал, завернувшись в плащ - устал после защиты проектов. Плагиатца не было. «Все в порядке, можно начинать», - сказал себе Шапка.
⠀⠀- Доброе утро, друзья. Вы знаете, мы с Текстером собрали очередной выпуск «Альманаха». В структуре изменений нет; тексты о спорте, науке, искусстве, сочинения и критические отклики в нужном количестве.
⠀⠀Маги вежливо пооаплодировали. Презент фон Слайд вздрогнул, но не проснулся.
⠀⠀ - Хочу поздравить всех нас с тем, что и мы теперь - герои текстов. Мисс Часс, Инфографиня, не думал, что вы разбираетесь в критических откликах, но автору трудно не поверить.
⠀⠀- Где, где такое написано? - мисс Часс от волнения вскочила со стула.
⠀⠀- Последний из критических откликов, на сочинение «Яблоко и яблочко в вишневом саду», рекомендую. Далее....нам с вами придется выучить слова
«сиквел» и «приквел». Тексты об искусстве теперь пишутся только на основе этих терминов. Инфографиня, Скетчер, сделайте, пожалуйста, какую-нибудь эффектную визуализацию этих слов.
⠀⠀Дамы кивнули.
⠀⠀- Текстер! - увлеченный чтением маг услышал свое имя и поднял голову. - Ты помнишь, во время редакторской правки текстов мы обнаружили много фактических ошибок. Что будем делать?
⠀⠀ - Порядок мыслей, видимо, ужесточать, - рыжий маг задумался. - Хотя мысли вроде бы у авторов в порядке...А! Тренировка навыков работы с источниками, вот что нужно!
⠀⠀- Я рад, что ты знаешь решение, - Шапка начал успокаиваться. - Но есть еще один очень важный момент. Я прошу всех послушать.
⠀⠀Маги подняли глаза на Шапку. Презент фон Слайд даже не вздрогнул и продолжал спокойно спать.
⠀⠀- Хочу напомнить всем, что мы публикуем работы начинающих авторов. Они много писали и до того, как попали в НИИЧАВО, но вы знаете...Почти все делали это непрофессионально.
⠀⠀В зале ученого совета стало очень тихо. В окно под потолком заглянуло солнце. - Тексты, которые попали в «Альманах», были высоко оценены проверяющими. Но не всегда потому, что соответствуют критериям оценивания. Тексты об искусстве, например, поразили оригинальностью - перед этим трудно устоять. Особенно перед обаянием стихов: они такие серьезные, такие...трогательно-смешные! Сценарий судебного заседания, сочинение-пьеса, сочинение-дневник, отклик-письмо - даже если авторы не дошли «до самой сути», они создали интересные работы. Время научиться и стать профессионалами у них есть, а пока мы поддержим их публикацией в
«Альманахе». Просто имейте в виду, если поинтересуются. Вопросы есть?
⠀⠀Пока маги думали в тишине, их молчание было прервано: на пороге зала появился братец Плагиатец.
⠀⠀- Всем привет. Что я пропустил?
⠀⠀- Только тебя здесь не хватало, - сурово произнес Шапка Альманаха и тут же засмеялся: как двусмысленно прозвучал комментарий! Плагиатец пожал плечами и ушел.
⠀⠀- Если вопросов нет, то я желаю нам всем удачи и терпения. Фон Слайд, просыпайся! Нам нужно делать презентацию к открытию следующей смены.

1 марта 2017
Стажеры НИИЧАВО им. А. и Б. Стругацких
Литератор и время

Писатель должен много писать, но не должен спешить... А.П. Чехов

— Я не смогу сдать текст вовремя. Вдохновение иссякло.

Дедлайн – лакмусовая бумажка в отношениях литераторов со временем. Когда происходит реакция – стажеры начинают работать с текстами, – дедлайн показывает уровень писательской свободы по шкале от нуля до десяти. Где ноль, там свободы нет, и литератор мучается, не успевает, просит отодвинуть срок сдачи текста. Где десять, там высокий уровень владения словом и полное принятие графика работы. А посередине – раздумья и сомнения. Зачем нужен этот дедлайн? Ну, сегодня повезло, успеваю. В другой раз – не факт. Там задание сложнее.... Между тем дедлайн – мостик между писателем и временем, которое живет в каждом произведении и отвечает за жизнь текста, вышедшего из-под пера литератора. А со временем пишущему человеку нужно дружить: от этого зависит судьба каждого произведения в отдельности и всего творчества.

В текстах время появляется в трех ипостасях: настоящее, прошлое, будущее. Обозначить, зафиксировать, раскрасить то, что окружает литератора, – его первейшая задача. Обыватель сможет увидеть мир по-другому, если художник будет убедителен в средствах выразительности и изобразительности. Построить связь между настоящим и прошлым – тоже важное дело литератора. Что, если не опыт предшественников, поможет нам ответить на вопросы настоящего и нарисовать путь в будущее? Это – третья задача: посмотреть вперед, создать наброски, дать себе и другим возможность выбрать будущее. Все эти задачи литераторы «Сириуса» решают, когда пишут о «Спорте», «Науке» и «Искусстве». Настоящее – это их коллеги-сириусчане, увлеченные математики, шахматисты, программисты, музыканты. Прошлое – история, опыт известных людей, на котором строится работа сегодня. Будущее – результаты исследований, победы, публикации, о которых мечтают сириусчане. Все это составляет первые три раздела настоящего «Альманаха».

Ежедневно упражняясь в письме, стажеры-литераторы вступают в диалог с вечностью. Трудно поверить, что кто-то из них не мечтает создать произведение, которое выйдет за границы короткого временного отрезка и поселится в вечности. Такое, что «прах переживет и тленья убежит». Рассказ, эссе, стихотворение, сказку, перевод, – мало ли что еще. Мастера семинаров предлагают стажерам инструменты, помогают «укротить» слова, залить их в форму, чтобы послание крепко держалось и стойко проносило смысл. Пять дней работы – и готовы образцы хорошей литературы, с которыми можно ознакомиться в разделе «Литературное произведение».

Литераторы «Сириуса», увлеченные поиском сюжетов и смыслов, не всегда успевают посмотреть на часы. Но зачем им это, если они общаются с вечностью? Следуя за идеей, нетрудно забыть, что судьба произведения находится не только в руках автора. Редакторы, дизайнеры, издатели, критики обеспечивают жизнь текста в большом мире, его способность конкурировать с другими произведениями. Не сдашь текст вовремя – не попадешь в поток, останешься один на один с рукописью. Медлить нельзя: можно упустить момент. Означает ли это, что писатель всегда должен торопиться? Нет. Впопыхах можно сделать то, что никому будет не нужно.

Гармония в отношениях со временем – один из секретов успеха начинающего писателя. Но это, как говорится, приходит с опытом. Надеемся, что в тот момент, когда литератор не посмотрел на часы и упустил дедлайн, он был счастлив в жизни и творчестве. А счастье – тоже весомый вклад в отношения с вечностью.

1 февраля 2017