Мария Килина
Aurora borealis
Последний же враг истребится — смерть.
1 Кор. 15:26

Моей бабушке исполнилось сто двадцать три, когда она объявила, что собирается сойти с поезда. Я знала, что в ближайшем будущем она покинет нас. Я не строила воздушных замков и понимала: уходят все — но не могла представить себе, как уходит она. Бабушка же решила, что ее неспроста зовут так же, как богиню солнца, и что она должна сойти с поезда на рассвете.
Помню, как мы прощались с ней. Бабушка стояла в дверном проеме, озаренная первыми солнечными лучами, и улыбалась. Я еще ни разу не видела на ее лице столь безмятежное выражение. Она улыбалась, а мы, ее семья, никак не могли понять и принять ее уход. Отец и братья ежесекундно морщили лоб, пытаясь не заплакать, мама рыдала, а я не чувствовала ничего, кроме обжигающей боли внутри. Бабушка только ласково на нас посмотрела и прошептала мне чуть слышно: «Позаботься о моих картинах. Лишь об этом тебя прошу. И особенно береги ту, что я написала последней». Затем она окинула наш вагон взглядом, развернулась и шагнула в залитую рассветным солнцем Пустошь.
Можно было бы назвать этот мир райским местом, если бы не полное отсутствие в нем людей.
Здесь я должна заметить, что в действительности за окнами нашего поезда пролегала вовсе не пустынная местность. Целые долины рек и озер, обширные территории лесов и горных хребтов — вот тот пейзаж, который расстилался вдоль железной дороги. Можно было бы назвать этот мир райским местом, если бы не полное отсутствие в нем людей. Поэтому его и назвали Пустошью. За окном поезда можно было увидеть множество удивительных растений, животных и насекомых, но не человека. В нашем понимании за окном была пустота.
Это странное обстоятельство легло в основу многих пугающих историй и легенд. Отсюда возник глубинный страх каждого обитателя поезда перед тем, что находилось снаружи. Потому сойти с поезда для нас было все равно, что в других культурах заключить сделку с дьяволом или нечто подобное. Этот страх перед неизведанным сделал из нас привязанных к своим купе и семьям людей, и мы этим даже немного гордились. Сюжет верности и по сей день остается одним из самых популярных у наших художников. Мне кажется, что каждая десятая их картина именно о преданности и привязанности.
Моя бабушка тоже была художником, но никогда не писала таких картин. Ее работы притягивали взгляд, особенно интересны были натюрморты. Их бабушка создавала, используя особую технику, которую она держала в секрете. Благодаря этой технике изображенные на холсте фрукты и овощи не оставались вечно спелыми, а постепенно портились. Бабушка работала в этой технике только тогда, когда писала натюрморты: она не хотела, чтобы люди на ее картинах старились. Вероятно, имя Аврора все-таки накладывает на человека определенный отпечаток. Правда, в последние несколько недель бабушка села за довольно необычную для себя работу. Это была та картина, которую я должна была особо беречь.
Картина называлась «Aurora borealis». Моих, признаться, скудных для ботаника познаний в области латинского языка все же хватило, чтобы понять, что это северное сияние. Я получила довольно неплохое образование, однако моя работа не требовала высокой квалификации. Многое из того, чему меня учили, я благополучно забыла. Мне было достаточно знать устройство поезда, чтобы контролировать потоки энергии, которые обеспечивали существование всего живого. В числе других ботаников я следила за состоянием растений. Энергия в нашем поезде шла от центрального вагона, и часто ее потоки бывали либо слишком сильными, либо слишком слабыми. Растения же помогали нам определить их интенсивность и вовремя принять меры, поэтому все живые существа в поезде практически не болели и медленнее старели.


Бабушка всю свою жизнь исповедовала веру в то, что схождение с поезда не равносильно уходу человека навсегда.
В моей семье были люди, которые занимались более интересными вещами. Мама, например, была первоклассным физиком, а бабушка — художником, причем довольно необычным. В
купе, которое служило ей мастерской, не было двери — только арочный проход, потому что она считала, что искусство должно быть доступно всем. Она была единственным творческим человеком в нашем семействе, и временами ей было очень тяжело. Моя мама не разделяла бабушкиных убеждений, не понимала ее точку зрения в отношении многих вопросов. Самым тяжелым, пожалуй, был вопрос о Пустоши. Бабушка всю свою жизнь исповедовала веру в то, что схождение с поезда не равносильно уходу человека навсегда. Она рассматривала этот уход не как завершение, а как продолжение, новый этап. Мама порой спорила с ней на эту тему, да так, что срывала голос. Однако бабушка в этом отношении твердо стояла на своем — на ее стороне была вера многих поколений нашей семьи.
И вот я смотрела на последнюю бабушкину картину. Она не вызвала во мне особых эмоций, но я уловила в предмете изображения нечто знакомое. Уже вечером, когда я готовилась ко сну, в моей голове что-то перемкнуло. Словно в озерную гладь бросили увесистый камень и всколыхнули воду. Перед глазами замелькали цветные пятна воспоминаний о том, как бабушка улыбалась и рассказывала мне, что ее назвали в честь удивительного природного явления. Уже через пару мгновений воспоминание рассеялось. Тогда я не придала этому особого значения.
А потом я начала видеть странные сны. Каждую ночь, как только я закрывала глаза, я видела сине-зеленые всполохи, ярким пятном выделяющиеся на черном полотне неба. Первую неделю я не обращала на эти сны внимания. С течением времени, однако, меня одолело беспокойство, потому что я осознала, что вижу одно и то же северное сияние каждую ночь. Чем дольше это продолжалось, тем хуже становилось. Спустя месяц мне начало казаться, что это сияние я вижу не только во сне, но и наяву, при дневном свете. Я не могла сосредоточиться на работе, часто отвлекалась и все думала: «Что со мной происходит? Почему мне это снится?». Мне стало по-настоящему страшно. А затем я поняла, что небо за окном поезда и вправду рассечено сине-зелеными линиями. Это было предметом всеобщего беспокойства уже несколько дней, чего я из-за своей рассеянности не заметила. И тут я подумала, что надо расспросить маму о северном сиянии и легендах, его окружающих. Я редко обращалась к ней за помощью, хотя очень ее любила. Как это ни грустно, с каждым годом мы понимали друг друга все меньше.
Моя мама, будучи физиком, весьма скептически относилась к различным сказаниям и выдумкам. Неудивительно, что после моего вопроса о легендах она поджала губы и раздраженно сказала: «Весь этот ореол таинственности, воздвигаемый вокруг самых обычных физических явлений, — чушь собачья». Она немного помолчала и, несколько смягчившись, добавила: «Люди в большинстве своем склонны верить в самые невероятные истории. Даже в то, что северное сияние есть не что иное, как души ушедших, освещающие нам путь». Далее мама пустилась в пространные объяснения о том, как северное сияние вообще возникает и что из себя представляет, стремясь, очевидно, доказать мне, что легенды — это всего лишь легенды. Мне же было абсолютно неважно, что цветные всполохи на самом деле созданы атомами водорода и азота. Физическая сторона этого явления казалась мне такой незначительной, что я даже не стала слушать мамины объяснения до конца.
Всю следующую неделю я пребывала в странном состоянии. Перед моими глазами мерцало название бабушкиной картины и причудливо изгибались линии северного сияния. Я чувствовала в нем что-то родное и очень знакомое, но никак не могла понять что. Был какой-то фрагмент, который никак не хотел вставать на свое место в общей картине. Я была словно путник, пытающийся в темноте найти дорогу наощупь. Мои сны все так же были похожи один на другой, и все так же я каждую ночь закрывала глаза, чтобы увидеть те всполохи, что наблюдала на небе в моменты бодрствования. У меня было чувство, что я попала в какую-то изощренную ловушку, клетку, ключик от которой был у меня в руке, но я не знала, куда его вставить. В какой-то момент я достигла крайней степени отчаяния и попыталась найти утешение в бабушкиных картинах, от которых всегда веяло умиротворением и покоем. Однако теперь казавшиеся легкими раньше натюрморты придавливали меня к полу еще сильнее, а портреты бередили фантомные раны души. Что-то происходило со мной, и я не знала, как успокоить внутреннее волнение.
В один из вечеров я задержалась на работе дольше обычного, стремясь найти успокоение в привычном мире растений, и сама не заметила, как уснула среди горшков с анютиными глазками. Мне снились странные вещи. Беспокойное в последние дни сознание порождало какие-то абстрактные бессвязные образы морских оттенков. В одно мгновение сон резко поменял свое направление — и я увидела залитое солнцем помещение, в котором моя бабушка всегда работала над картинами. Это было одно из тех приятных воспоминаний детства, когда я наблюдала за творческим процессом и людьми, что принимали в нем участие. В том сне бабушка писала очередной портрет. Я сразу почувствовала, что это воспоминание чем-то отличается от остальных. Взглянув на получавшийся портрет, я заметила в глазах натурщицы свечение сине-зеленого цвета. У меня сразу же появилось множество вопросов, и я повернулась к бабушке, желая удовлетворить любопытство. Бабушка оторвала взгляд от холста, посмотрела на меня, и я увидела в ее глазах то же свечение. «Я всегда знала, что моя вера не только сильна, но и праведна», — эти слова были последним, что я уловила в своем сне-воспоминании.


Я проснулась, когда ночь уже подходила к концу. Проснулась я с как никогда ясным разумом: наконец все стало на свои места. За окном северное сияние привычно разливалось по небу, но теперь я знала его тайну. От дверей вагона тянуло ночной прохладой, поэтому я, стараясь не создавать лишнего шума, нащупала в темноте кофту и вышла в тамбур. На секунду я замешкалась, сожалея о том, что даже не попрощалась с семьей, а потом поняла, что так будет лучше для всех.
Дверь открылась на удивление легко, и меня обдало запахом разгоряченного металла с тонкой примесью хвои: поезд шел мимо редкого леса. За деревьями уже забрезжил рассвет, и в сочетании с северным сиянием он создал на полотне неба самую красивую картину из всех, что мне довелось видеть. Я до острой боли в легких вдохнула, накинула кофту и сделала шаг вперед.
Я оставила поезд позади.
Верстка: Катерина Воротынцева