Екатерина иванова



Кьяроскуро: темное и светлое в фигуре Пушкина, или Пушкин как бог
Лоренцо Гиберти. Сотворение Адама и Евы, грехопадение и изгнание из рая. Рельеф третьих дверей флорентийского баптистерия.
Знаете ли вы, что должен существовать бог, который одновременно и бог, и дьявол? Такой бог будто бы был, я слышал об этом.
Герман Гессе «Демиан»
Все мы с детства обязаны хвалить Пушкина. Холодны эти похвалы. Пушкин самый трудный поэт для понимания; в то же время он внешне доступен. Легко скользить на поверхности его поэзии и думать, что понимаешь Пушкина.
Андрей Белый
В позднеантичных религиозных учениях существовало загадочное божество Абраксас. Подробнее о нем говорит в своем романе «Демиан» Герман Гессе: его главный герой не может осознать и принять свои низменные желания и пороки, пока не приходит к Абраксасу — сущности, заключающей в себе божественное и дьявольское, то есть, отражающей человеческую природу.

Абраксас
Для большинства Александр Сергеевич Пушкин — «наше все», не иначе. Мы привыкли смотреть на него исключительно снизу вверх и благоговеть. Но что будет, если, отбросив пластиковый нимб и иже с ним, взглянуть на него как на обычного человека? Что мы обнаружим в итоге? Крылья? Рога? Ничего из этого? Или, может быть, станем говорить о Пушкине как о двойственном Абраксасе, заключающем в себе и божественное, и дьявольское?
Ульянов Н.П. Рисунок А.С. Пушкина
Портрет Караваджо
В некотором смысле двойником Пушкина являлся Караваджо — один из самых ярких живописцев чинквеченто. Отличительной чертой письма этого бунтаря и новатора, ныне известного во всем мире, являлся прием кьяроскуро: «лепка» изображения с помощью яркого контраста между темным и светлым. Но этот эффект не служил для разделения картины на две части — напротив, дополняя друг друга, они создавали что-то абсолютно новое и оказывающее сильнейшее воздействие на зрителя. Точно так творчество и личность самого Пушкина соткана из противоречий и контрастов.
Связь личности автора и его творчества для многих кажется неразрывной, ведь нам свойственно переносить свое отношение непосредственно к художнику (в широком смысле) на его произведения — и наоборот. Но нередко эта связь и ее непоколебимая однозначность оказывает пагубное воздействие как на творца, так и на читателя. Чаще всего, как и в случае с Пушкиным, важно отнюдь не разделение или соединение черного и белого в авторе, а восприятие фигуры поэта как целостного, монолитного человека, а не мозаики из разновеликих кусочков. Это замечание ни в коем случае не является индульгенцией для творцов; гений и добродетель не тождественны, поэтам пристали грехи, что бы ни говорила Ахматова, значит, пристало им и осуждение. Но главное, о чем стоит помнить: любая, даже самая гениальная личность прежде всего является homo sapiens, и возвышение ее до уровня кумира создает множество проблем и последующим поколениям в том числе, стимулируя их комплекс неполноценности. В восприятии гения как человека в первую очередь важно одно: готовы ли мы принять его грехи и идти дальше или сконцентрируем на них все внимание?
В пушкинском романе в стихах «Евгений Онегин» сам автор присутствует зримо и незримо, и роль его чрезвычайно важна. Пушкин смотрит на своих персонажей попеременно то с осуждением, то с иронией, то по-отцовски любовно, но всегда свысока. Пытаясь их оживить, он вводит героев в свой круг, наделяет своими связями с реальными людьми, но от этого плоскости поэта и персонажей не накладываются друг на друга. Вместо этого фигура непосредственно автора становится еще ярче, все больше обретая черты Творца. Но если Пушкин — Творец, то герои созданы по его образу и подобию, следовательно, мы можем выразить автора через его героев, как в системе уравнений.

Автор сравнивает себя с Евгением:

«Страстей игру мы знали оба;

Томила жизнь обоих нас;

В обоих сердца жар угас...»

Кузьмин Н.В. Иллюстрация к произведению А.С. Пушкина «Евгений Онегин. Гл. VII

Микеланджело Меризи де Караваджо. Нарцисс
У Караваджо есть полотно «Нарцисс», на котором изображен прекрасный юноша, любующийся на свое отражение в воде, но отражение его безобразно и отталкивающе. Так, поставив знак подобия (ни в коем случае не равенства) между Онегиным и Пушкиным, мы увидим, что автор смотрит сверху вниз на некое олицетворение себя самого, но себя прошлого. Но что будет, если мы станем транслировать наше восприятие Евгения на наше восприятие Пушкина? Если бы Онегин писал роман об Александре Сергеевиче, стал бы тот героем-любовником, очаровательным поэтом или двойником самого Евгения?
Разнится отношение автора и его героя к дуэли. Некоторые пушкинисты утверждают, что поединок с Дантесом являлся как минимум 21 вызовом на дуэль в жизни поэта. Он словно искал свою смерть, жаждал ее, в то время как Онегину, убившему романтичного Ленского, не очень-то и по душе была идея дуэли, ставшей роковой. Он, дитя света, боялся очернить свою репутацию, прослыть трусом и только поэтому принял вызов. Пушкин предсказывает свою трагичную судьбу в романе «Евгений Онегин», подписывая приговор своей ревнивой и вспыльчивой натуре. Но стали бы мы говорить о Пушкине как о беспрекословном мэтре, доживи он до лет Толстого, не погибни так трагично (и вместе с этим романтично)? Я вижу это так: если бы Пушкин в нашем представлении был дряхлым стариком, взявшим максимум от своей жизни и творчества, он с большей вероятностью стал бы фигурой спорной, фигурой, допускающей «нравится-не нравится», а не однозначной.
Гению Пушкина были не под силу сложные сюжеты: количество замыслов превалировало над качеством. Взглянем хотя бы на мелодраматичные истории, включенные в «Повести Белкина» — все это мы уже где-то видели и не раз. Это обычная беллетристика, к которой, тем не менее, продолжают снова и снова обращаться в рамках школьной программы. Но отнюдь не из-за их экстраординарности: просто людям близки истории, где сведенные и разлученные метелью герои влюбляются и обретают друг друга вновь. Да, наивные сюжеты всегда пользовались популярностью, но правильно ли ставить клеймо гениальности на всем, что вышло из-под пера Пушкина или, судя по одному лишь сборнику, от этого клейма отказываться?
Ольга Якутович. А.С. Пушкин, Повести Белкина.

Надя Рушева. А.С.Пушкин и Наталья Гончарова.
Известен «донжуанский список» Пушкина, в который входило порядка четырех десятков имен женщин, которыми увлекался поэт. Более того, в одном из своих писем он упоминал, что жена Наталья является его сто тринадцатой любовью, но, вероятно, писал об этом поэт с иронией. В любом случае, такое количество пассий, к которым Пушкин не только питал симпатию, но и признавался в любви с завидной регулярностью, является поразительным — будто поэт искал свой якорь, но никак не мог найти. Или он был в поисках отнюдь не платонической любви? «Страдать Володе полезно, он помучается и напишет хорошие стихи», — говорила Лиля Брик о Маяковском. Помогала ли Пушкину в творчестве его любвеобильность, черпал ли он вдохновение из своего мимолетного, но яркого чувства? Если пренебречь образом Пушкина-поэта и взглянуть на эти факты в контексте Пушкина-человека, как мы их оценим с точки зрения морали?
Для меня портрет Пушкина — это не хрестоматийные полотна Кипренского или Тропинина. Я вижу образ поэта в «Больном Вакхе» Караваджо, в воспаленных глазах и горькой улыбке бога виноделия, бога вечных гуляний. Но Пушкин — мот, картежник, дуэлянт — как мы успели выяснить, все-таки совсем не бог. Взглянем на Абраксаса, о котором шла речь выше: он — синергия божественного и дьявольского (пресловутое кьяроскуро), образующая человеческое. И именно это человеческое концентрирует в себе Пушкин, который более всего хорош в диалоге с читателем. С читателем, который готов спорить, готов осуждать, готов смеяться и плакать, готов думать; который смотрит поэту прямо в глаза и не отводит взгляда.

Екатерина Иванова действительно постаралась: отбросила «пластиковый нимб» и взглянула на Александра Сергеевича как на «обычного человека»

Екатерина перевернула с ног на голову обычное представление о классике.