Валерия Кац
Хлеба, только хлеба!
Слышите это? Тишина. Видите? Петербург пустует. Подождем пару минут до шести и… Город становится оркестром! Раз, два, три… Симфония выходного вечера начинается с урчания животов. В многоэтажках, метро, парках появляются «голодные» после недельной рутины люди. Одни жаждут зрелищ, другие — хлеба, и, собравшись воедино, заводят первую часть — экспозицию.
Живот Андрея в эту пятницу, в 18:02, не отставал от остальных. Он относился к той категории желудков, которые прежде всего требовали хорошенько наесться. На красиво «подзакусить» лосося́ми, лобстера́ми и трюфеля́ми не хватало не то чтобы денег, а разрешения совести хозяина. Желудок завывал от голода — о нем не вспоминали уже три часа.
«Но что ты, что ты. Не при всех же, миленький… А если кто-то услышит? Скоро мы тебя накормим», —с трепетом поглаживая живот, Андрей смущенно глядел со скамейки надам, проходящих вдоль парковой аллеи. Он говорил «мы» по привычке человека, полтора года живущего в коммуналке одиночкой,еще помнившим вкус совместной жизни.

Хоть молодой человек и был автослесарем, из Андрея получилось вылепить недурного интеллигента, даже с долей романтика. После расставания с Дашей (признал, что виновен) он ещё несколько дней писал сентиментальные стихи, но, устроившись в новую мастерскую к начальнику-скряге, благополучно забыл, что такое дактиль. Андрей даже про аппетит забыл. Будто за всё непродолжительное, но счастливое время, когда его буквально «кормили с ложечки» и «приучали» к тому, что полезнее «есть», исчезло собственное понятие о вкусах жизни.
Где мое счастье? Где?
«Где мое счастье? Где? — с детской обидой спрашивал Андрей у надоедливо болтающегося кленового листа. — Слепилось, скомкалось, стёрлось на мелкие куски и кинулось в помойку! Ох, а я же сам… Так и не собрался по частям. В 27 лет я словно брошенный на грядке баклажан: ничего не вижу, ничего не слышу! Раньше — "Тартюфы", джазы, стрит-арты. А сейчас "Камеди-Клабы", от которых плакать хочется, бары... Это раньше я мог «культурно посидеть», пропустить бокальчик игристого, закусывая нежной панна-коттой. А сейчас от пельменей и (не)фильтрованного "Х***" желудок отказывается. Пошёл он к…»
Не успев закончить ежевечернюю исповедь, Андрей вежливо замолк, но рот его тут же раскрылся. По аллее к скамейке напротив двигалась занимательная фигура, то растворяясь в жёлтом освещении фонарей, то смешиваясь с пятнами темноты. Сперва показывалось румяное личико, белёсая шея, руки, затем Андрей замечал манящую линию груди, талию размером с его бедро и, наконец, длинные ноги, подобные которым он видел только у моделей на обложках журналов. Незнакомка шла не спеша, так, чтобы её стан успели бы оценить дважды. Это Андрей и сделал, но урчание в животе — одобрение желудка — вызвала не фигура, даже не цвет волос (любил блондинок), а факт, что эта красотка «должно быть ещё и умная», как в фильме с Джулией Робертс.
Тебе, только тебе!
Во-первых, она носила очки. Во-вторых, она гуляла в парке, ни разу не сделав селфи, как остальные дурочки. И, в-третьих, она, приземлившись на противоположную скамейку, достала из сумки почитать что-то на «М» … Маяковского! А разве глупые его достают?

После этих выводов и восхищения своим аналитическим талантом Андрей пролепетал: «Кому, если не мне, послано это ангельское создание?» На что желудок проурчал: «Тебе, только тебе!»
Ближе к «центру» субботней жизни, ритм которой задают рестораны, бары и бистро, мелодии становятся напряжёнными: шелест скатертей, звон накрытой посуды, подгоревшие нотки roast-beaf, крики шеф-повара, оханья поваров…. Затишье. Раз, два, три…

Пока желудки ждали, когда в ресторанах освободят для них место, живот Андрея решал вопросы личностного характера. Хозяин, убрав наконец телефон в карман по зову «питомца», направлялся лёгкими зигзагами к девушке. Он никак не мог определиться, с какой интонацией прочтёт строчку: «Надо мною, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа…» Оказавшись в метре от блондинки, Андрей ещё раз подглядел в телефон, чтобы ничего не забыть (грешил на уроках литературы), и громким басом, как учил желудок, начал.
Секунда, одна, две… Раздался смех чаек, прохожий закинул в мусорку кожуру от съеденного банана, отдыхавшие на соседней скамейке бабушки резко замолчали. Три. Андрей выдохнул, как после ЕГЭ (сдал неплохо). Девушка замялась — то ли от стихов «поэта», то ли от взгляда, устремленного на заглавиекниги: «Мандельштам».

«Какой лопух, перепутал! Лопух, лопух!..» — ругался желудок.

В это время блондинка успела в общих чертах оценить того, с кем имеет дело. На свой цвет и вкус сделала она это точно: кучерявые волосы отдавали запахом мятного шампуня, купленного по скидке; приличная рубашка была заправлена в неприлично отглаженные штаны (женщины тут нет и быть не может); ремень затянут туго — голодает. Затем пришла к выводу, что молодой человек перепутал её авторские предпочтения, но смелость сочла за комплимент. Блондинка показательно улыбнулась.
«Есть, штучка моя!» — похвалившись актерским талантом, Андрей облизнулся. «Следующий шаг, — подсказывал желудок, — выйти на откровенности».
Непонятно, какими рифмами оперировал «поэт», но спустя три минуты он уже стал Эдвардом Льюисом и зачитывал красотке свои стихи, заменяя «Дашеньку» на «Сашеньку» и ломая измученный дактиль. Хихиканье новой музы, заигрывающие близорукие глаза, белесое личико, ставшее копчёным от страстных эпитетов в её честь, приводили Андрея в восторг. Он видел себя Маяковским, Мандельштамом, да каким угодно поэтом, главное — желанным!
Здесь, в парке, в восемнадцать часов сорок три минуты, живот Андрея впервые проурчал не от аппетита к пельменям, а от желания насытиться истинной красотой — женской. Проснулись ли в нём любовь или страсть, сложно сказать, но это были фильтрованные чувства.
«Вот же она, Саша, которая вслед за Дашей пришла меня оживить! — восхищался Андрей нравственным подъемом, — Я хочу ее… радовать, хочу читать Мандельштама и посвящать музе все возможные дактиля́. Я хочу…»
Андрей замялся. Он вспомнил про забытого друга, желудка, всё еще урчащего от нехватки еды. Вспомнил и о вечерней исповеди, о временах, когда театры заканчивались панна-коттой, а стрит-арты — полусладким шампанским, и прокричал:
— Хочу и хлеба, и зрелищ! Дорогая, для тебя!
И, сев в такси (экономкласса), помолодевший Льюис и его красотка поспешили в ресторан.
Скрип задвигавшихся стульев, выстрел пробок, звон поднявшихся приборов и немногим после разбившихся бокалов, чавканья, чмоканья и гоготанья — начинается реприза «голодных».
В 19:05 Андрей и его красотка чокались «за век», «за чувства», «за стихи» в ожидании блюд. Она рассказывала отрывки (из чужого диплома) о модернизме Мандельштама. Он за болливудской улыбкой скрывал, что не знает понятия «акмеизм». Приятное урчание в животе от хихиканья музы, дополненное терпким послевкусием от полусладкого champagne и мурашками от вечернего «размаха», вызывало такой восторг, что молодой человек еле сдерживался, чтобы не причмокнуть.

Андрей поедал близорукие глаза блондинки, пытаясь найти в них подтверждение своего взрослого счастья: «Ты чувствуешь тот же аппетит, дорогая?» Аппетит к каждому знаку, каждому взгляду и каждому слову. Он был так доволен «спустившимся с небес» подарком (поверил в Бога), что хотел его поце…
Принесли салаты.
Совесть осталась за дверью — Андреем руководил желудок.
Желудок проурчал: «Ласка не еда — подождёт». Андрей покорно обхватил пальцами приборы и, с нежностью осмотрев жующие губы блондинки, перевел взгляд на тарелку. Выложенные в ряд листья салата, извивающиеся вдоль политых соусом Песто помидоров и обжаренных до тончайшей корочки куриных филе, напоминали дары Эдема. Пожелав в ответ красотке «бон аппетит», Андрей прикинул цену блюда и запустил в рот запретные(ранее)совестью плоды. Он тщательно жевал, придавая мельчайшему кусочку значение «лосося́».Глаза Андрея вращались, как у козлов, на 340 градусов: с тарелки до девушки, с девушки до тарелки. Вскоре чмоканье и чавканье перекрыли «лекцию» красотки. И только рот, открываясь, чтобы закинуть новый кусок, изображал: «Угу…»,«Ага…».
Принесли стейк.
Жирненький, свиной, он свалился в тарелку, докипая в собственном соку. Схватив приборы, Андрей вонзал толстый нож в самую середину поросятины и, отрезая кусок, закапанный слюнями, подносил его к губам, целовал, а затем скармливал питомцу. Желудок давал обратную связь, и, смачно рыгнув, Андрей переходил к неприличным анекдотам. Все начиналось сначала. Раз в пять минут Андрей смотрел на музу и, заметив, как ее духовный жир расползается по стулу, а блондинистые волосы приторно желтеют, переводил взгляд на мясо. И только рот, открываясь, чтобы сожрать больше, произносил: «Ооу..м», «Ауу..м».
Верхняя губка блондинки раздраженно дергалась от свиного равнодушия «поэта». Закатив глаза, Саша продолжала доедать стейк и будоражить собеседника стихами. Но ни знаков, ни слов вроде «Мандельштам», «дактиль» и «муза» он уже не разбирал. В жизнь Андрея ровно в восемь часов вечера вошла клубничная панна-котта, и на ее красоту не могла претендовать даже самая длинноногая девушка словно с обложки журнала.
Хлеба, только хлеба!
Автослесарь Андрей, получив пощечину от Саши (что виновен, не признал), покончив с клубничной панна-коттой, до полуночи пил полусладкое champagne и шептал: «Хлеба, только хлеба!»
Удар счёта,
кода,
занавес.
Верстка: Анастасия Волкова