Мария Страдымова

Антракт
If you wanna be like the folks on the hill
A working class hero is something to be

— John Lennon, 1970
Взмах.

Руки отменно знают свою работу. Рукам не нужно ни о чём задумываться, рукам не нужно смотреть вокруг. Осенью им надо сгрести листья в огромную кучу, обхватить её и унести туда, где никто не обнаружит. После карнавала им нужно в такую же точно кучу собрать цветные осколки, лоскутки пёстрой ткани и бумажки с несбыточными предсказаниями. Руки Томаса эту работу знают уже без малого пятнадцать лет. Понятия не имеют ни о какой другой.

Вечно грязное лицо тридцатилетнего человека, всегда будто покрытое тонкой пленочкой пыли, за пределами окрестных десяти гектаров земли не появлялось ровно столько, сколько руки Томаса изо дня в день сметали с центральной площади всё то, что местные герры и фрау не удосуживались донести до мусорных баков.
Этих господ Томас уже давно научился различать по стуку каблуков, голосам, нервным вечерним вздохам и утренним будничным стонам. Он лучше прочих знал, когда Клаус Нойманн возвращался от Ингрид, невесты банкира, которую все считали едва ли не самой целомудренной девушкой города. Больше мужчин Ингрид любила только свои вишневые духи, сразу же выдававших её посетителей Томасу, но не её деловитому жениху.

Взмах.


Том нервно озирается по сторонам. Десять часов четыре минуты: на площади ни души. Он поднимает квадратик красного бархата с отпечатком мужского ботинка и с надрывом выдыхает, спрятав трофей в карман. Руки его не тряслись с тех пор, как он впервые подмел всю центральную площадь.
Несколько робких шагов, и у Тома уже припрятан отколовшийся уголок позолоченной маски, горстка цветных пайеток, осколок витражных очков, которыми герр Шмидт хвастал всю неделю, и на которые вчера, судя по утренним сплетням, наступила его племянница Руби.

Не успев проводить вечернее солнце, Томас, потный и запыхавшийся, с полными карманами всяческой цветной мишуры, закрывает за собой дверь и садится за стол в самом светлом углу своей комнаты.
Штопающему вновь и вновь рабочий комбинезон не привыкать к иголке и нитке. Чёрным кривым зигзагом он кропотливо соединяет лиловый шёлк и горчичный вельвет. Он всё ещё чувствует запах вишни, чуть усмехается, понимая, что грубым швом соединяет ягоды с чем-то горьковато-перцовым, чем-то чрезмерно дорогим и мужским. Будет забавно обнаружить однажды, что эта заплатка — костюм мистера Нойманна.

Том засыпает за столом, забыв выключить лампу, — неделю будет корить себя за расточительность и, скорее всего, откажется завтра от ужина. Все его деньги уходят на оплату счетов за квартиру в самом центре их крошечного городка, с которым он стерпелся до нежного трепета.

Он впервые посмотрел в это окно в три года, когда мать привезла их в Баварию из промозглого Лондона. Томас, в отличие от старших братьев и сестры, совершенно не помнил Англию, да и практиковать язык с тех пор, как всё его семейство разъехалось по городам с большими улицами и возможностями, удавалось всё реже. Разве что объясняться с редкими туристами, вроде того высокого господина, что недавно забыл у скамьи на площади свой портфель, теперь пылившийся в углу комнаты Тома.
Томас никогда раньше не присваивал себе чужих вещей, но этот британец, очевидно, не собирался когда-либо посещать их городишко снова, поэтому Том впервые в жизни осмелился унести что-то с площади. Он, впрочем, иногда подбирал монетки или мелкие купюры, но деньги — другое. Деньги сами по себе не ценны — такой же мусор, как осенние листья или конфетные фантики. Только их куда быстрее и без всякой магии можно превратить в самые спелые яблоки.
От приветливого англичанина Томасу досталась рубашка, брюки и маленький томик Твена. Костюм, который принято считать деловым, им воспринимался исключительно как парадный, и не надеть его теперь было бы куда большим преступлением, чем просто забрать домой. Так что Том решил, что появиться в нём на людях совершенно необходимо.
Он привык считать этот подарок посылкой с родины. Он вообще так был устроен: всё, что можно было обозвать каким-нибудь «знаком» свыше или хотя бы северо-запада, Том тут же им обзывал. Жизнь от этого становилась проще и несколько приятнее.

Однако он никогда не считал свои дни рутиной. Он по-настоящему умел наслаждаться утренней и ночной картинкой, чужими драмами и сплетнями знакомых ему, но незнакомых с ним лиц. Том жил, как в театре, не рискуя случайно забрести на сцену через служебные двери. Только теперь, когда он соединял кусочки посеребренного картона с гипсом, почему-то до ужаса хотел туда запрыгнуть из зала. Хотя бы на несколько заветных минут оказаться под софитами солнца среди вечно торопящихся дам и неповоротливых кавалеров; баритонов, басов и сопрано.
Самый большой улов Томасу принёс ураган. В ту ночь к маске были приклеены уголки разлетевшихся газетных страниц, цветы с веранды крошечного ресторана и даже пара флажков, остававшихся на балконе Шнайдеров после отмеченного ещё месяц назад дня рождения их сынишки. Том соединял элементы с азартом алхимика и, казалось, почти поверил: он сможет в золото превратить всю ту шелуху, что другие брезгливо отказывались поднять с земли.

В тот день Томас точно знал, что скоро заговорит с теми, кто никогда не замечает его лицо.
Одним знойным вечером фрау Майер сорвала с шеи жемчужные бусы, заявив мужу, что она «так больше не может», и крохотные белые камушки разбежались во все возможные стороны. «Так больше не могла» Грета Майер приблизительно раз в полгода, разве что местом для её истерик не всегда становилась площадь. В этот раз Томасу повезло. Он вернул ей сорок четыре жемчужины, но две, обнаруженные между плит лишь на следующее утро, всё-таки решился оставить себе. В стуке зубов тогда он отчетливо слышал походку Греты.

Перламутровые бусины в эту ночь засверкали на воротнике рубашки.

Из года в год этим вечером все совершенно по-особенному семенят. Кто чуть беднее — бежит налегке, самые зажиточные господа, тихо пыхтя, идут с большими картонными коробками под мышкой: по почте им присылают венецианские маски. В ящиках они порой пылятся с неделю, если не дольше, потому что хозяева до последнего дня не забирают их, словно боясь нарушить какую-то неведомую Тому традицию. Вечер перед карнавалом значим ничуть не меньше, чем весь последующий день. В предзакатный час здесь непривычно шумно. Этой ночью Томас обычно ложится спать раньше на час тридцать девять минут, чтобы утром проснуться с восходом Солнца и скрыть от чужих глаз следы суеты.

В запятнанном зеркале над раковиной он похож на шута, если не на чудовище из известных сказок. Том рассматривает каждую заплаточку, каждую бусинку, оказавшуюся на его костюме, и веселый взгляд выдает скрытую за маской улыбку. Сегодня он не сможет привычно наблюдать за праздничным действом сверху.
Даже танцуя, местные богачи остаются собой: продолжают сутулиться, болтать о насущном, чаще вдыхая, вслух и про себя подсчитывать, чье платье красивее в этот раз.

Кружась во всеобщем потоке безумия, Томас, как никогда, отчетливо чувствует себя всеми ими: распутной Ингрид, чья легкая вуаль служит ему жабо; её женихом, чьи запонки украшают аляповатую маску, чуть выше левой брови; бесшабашным Нойманном, его новой подругой, супругами Майер и даже Шмидтом, осколки очков которого тонкой марлей отгорожены от скул дворника. Говоря с каждым из них, он представляется иностранцем, и даже самые брезгливые господа без малейшего признака фальши проявляют к нему интерес. Супруга губернатора — хозяйка единственной галереи в городе, чей костюм, вероятно, до белья пошит на заказ, — визжит от восторга, увидев его несуразную маску, и лепечет что-то о новом слове в искусстве. Том отшучивается по-английски вместо ответа, удивляясь тому, насколько плохо звучит родная когда-то речь.

Иллюстрация Анисимовой Ксении

Томасу кажется, он говорит всё то же, что произнёс бы и вне карнавала, только представить себе не может, как в другой день ему сказали бы что-то длиннее, чем «добрый вечер» или «спасибо», которые он, впрочем, тоже слышал нечасто.
У него простое лицо и простая работа. Он делает её, честно получая за это ежемесячную зарплату вот уже много лет, однажды он станет слишком слаб, чтобы убирать эту площадь и уйдёт на покой. Он прекрасно знает, что увидит детей Беккеров бегущими в школу, будет подметать осколки стекол, когда какое-нибудь окно не выдержит незапланированной встречи с их футбольным мячом; он увидит, как они заявят, что в этом городе слишком скучно и уедут куда-нибудь на север Германии: как можно ближе к столице. Непоседы.
Том просто другой.
А теперь Томас вдруг обнаруживает, что шорох пышных юбок может с легкостью заглушить уличных музыкантов. Открывает не как страницу, но как новый неизведанный остров, что женские запахи, смешавшись, превращают просторную площадь в душную комнатушку размером, наверное, два на два. Он бы раньше не смог, сколько бы ни старался, вообразить, что изящные красавицы так умело отдавливают ноги каблучками-рюмочками. Не подумал бы, что, надев маску, можно продолжать так натужно кривляться, притворяясь кем-то другим. Тому всегда думалось, что костюма должно быть достаточно. С высоты десяти с лишним метров счастье виделось искренним, а наряженные люди напоминали заигравшихся взрослых, выбравшихся из кукольных домишек, окружающих площадь. Внизу всё почему-то оказывалось ровно наоборот.
Кто-то хватает его под локоть и уводит прочь от знакомых фигур с неизвестными лицами. Воздух в десяти метрах в сторону не свежей ни на пфенниг, да и пляски нисколько не лучше. Пока Том смотрит вокруг, вспоминая прошлогодние платья, собравшиеся здесь не держат в голове таких мелочей: карнавальные наряды надеваются только раз, а затем, вероятно, куда-то исчезают самостоятельно.

Горожане в маске незнакомца не находят ни своего жемчуга, ни отражения. Столько сплетен распускать о костюмах для бала, столько нервов потратить на поиск самого яркого, чтобы одну зиму спустя не помнить ни цвета, ни ткани.
Взмах.


Этим утром Томас в первый раз опоздал на работу на целых четыре минуты. Никто, к невеликому счастью, этой оплошности не заметил. Герр Шнайдер на пожелание хорошего дня, скривив лицо не то в удивленной, не то в раздражённой гримасе, согласно промычал что-то в ответ и ускорил шаг. Ведь только вчера чуть ли не час, вцепившись в предплечье Тома, рассказывал господину англичанину о семье, здоровье и новой работе. Не признал. Подумаешь.

— Томми!
На ней платье-футляр цвета сирени, усыпанное узором из сотен крохотных белых цветочков, нежно-голубая шляпка-таблетка и такого же цвета легкий шейный платок. Длинные девичьи косы превратились в стрижку чуть выше плеч, став на пару тонов светлее.

— Ты ведь раньше был принцем. Когда мы ещё носились здесь, путаясь под ногами у мистера Кляйна, пока он не предложил тебе подработку. Теперь ты почему-то играешь нищего.

Он улыбается, сгребает метлой цветное тряпье, как художник, наносящий щедрый слой краски на полотно. Делает шаг навстречу сестре. Усмехается на грязном английском.

— Играю, Эда. Играю.
Вёрстка: Ли Екатерина, Литова Арина