Лидия Гончарова


Петербургская фантасмагория
С чем связаны мистические мотивы в произведениях Гоголя?
«Не выношу вульгарный реализм в литературе...»
— Оскар Уайльд

«Как явь, вплелись в твои туманы
Виденья двухсотлетних снов,
О, самый призрачный и странный
Из всех российских городов! »
— Николай Агнивцев

Ты идёшь по Невскому проспекту... Только не оборачивайся! Ты можешь увидеть что-то, что для тебя не предназначалось. Сейчас ты случайно перехватишь взгляд Гоголя, и улица закружится, ты попадёшь в водоворот светофоров, фонарей, иллюминации и ярких вывесок; потом все резко упростится, как алгебраическое выражение: Эрмитаж сократится на Дворцовую площадь, что в знаменателе; пространство свернётся, и ты окажешься на тихой дороге вблизи хутора. Лунный свет таинственно падает на пыльную колею, и все вокруг окутано странным, почти необъяснимым ощущением, что бывает только ночью и только на юге.
...«мой» Гоголь — это загадочные «Вечера на хуторе близ Диканьки», «Вий», а впоследствии и «Портрет». Я просто не понимала, как можно считать эти вещи скучными.
Эх, зря ты все-таки обернулся! Старая ведьма уже вскочила на твою спину, и ты несёшься по полям Малороссии, погоняемый дьявольской силой. Где-то вдали, в лесной чаще, поёт свою песню несчастная русалка, зазывая тебя в гости, на дно глубокого пруда. Ты движешься, все твоё тело объято каким-то стремлением, но куда и к чему — неизвестно.

И вот на горизонте в предрассветной дымке появляется красная каемка. Ты уже на исходе сил, но тут кричит петух и...

— Простите, я не хотел! У вас все в порядке?

— Ах...Да, это я что-то забылась, извините.

Молодой человек идёт дальше по своим делам, а я встряхиваю головой, и зарекаюсь больше не думать о всяком таком, шагая шумным пятничным вечером по «всемогущему Невскому проспекту». Но, как всегда, обещания, данные самому себе, не выполняются: мои мысли вновь возвращаются в ту колею, из которой с такой грубостью были выбиты деловым прохожим.

Так что же там Гоголь? А, главное, его мистицизм? С детства я нередко слышала всякие гадости о Гоголе. Некоторые говорили, мол, пишет неинтересно, да и язык у него тяжёлый. В ответ на такие смелые заявления я могла только недоуменно поглядеть на собеседника и спросить: может, он не то читал? Ибо «мой» Гоголь — это загадочные «Вечера на хуторе близ Диканьки», «Вий», а впоследствии и «Портрет». Я просто не понимала, как можно считать эти вещи скучными. Для меня они были похожи на сказку, только не обычную фольклорную, а с приличной такой долей хоррора. А моя буйная фантазия умудрялась лепить из этого, как из пластилина, что-то совершенно своё, что сейчас уже и представить невозможно. Порядочный литературный ценитель, если бы и не отрезал мне язык (не инквизитор же он, в конце концов), то точно бросил бы в лицо какую-нибудь колкую ядовитую фразочку за такие слова. Ну как можно воспринимать великого Гоголя так поверхностно: сказки, страшилки, хоррор? Вот я и думаю: что скрывается за интересным сюжетом, а точнее, что побудило Гоголя — гения, а по совместительству реалиста — обратиться к мистике в принципе? Из «какого сора» выросли его творения?
Он видит, что люди так и тянутся к легендам, пророчествам, предсказаниям; каждый чувствует, что жизнь его предопределена Судьбой, и всех обязательно настигнет Рок.
Мне кажется, это связано с петербургской атмосферой мифичности и туманной загадочности. Я прогуливаюсь по линиям Василевского острова и представляю себе юного, талантливого Николая, приехавшего без гроша в кармане в столицу Российской империи. Впечатлительный, религиозно-настроенный, он, конечно, вдохновляется атмосферой, что пронизывает до каждого камушка наш призрачный город. Он видит, что люди так и тянутся к легендам, пророчествам, предсказаниям; каждый чувствует, что жизнь его предопределена Судьбой, и всех обязательно настигнет Рок. Даже дом на Казанский улице, где какое-то время снимал квартиру Гоголь, среди местных жителей известен как обитель призраков.

Вдохновлённый таким раскладом событий, Гоголь решил присоединить что-то своё к цепи городских поверий. Он разбавил общество Медного всадника, рассекающего по площадям в попытке настичь Евгения, дряхлой, но великой в своих связях с дьяволом Пиковой дамы, призрака юной гувернантки в Аничковом дворце и таинственных обитателей Михайловского замка разнообразием персонажей, появившихся на просторах его малороссийской родины. Здесь есть и хитрые русалки, и мстительные утопленницы, и и всякой коварной нечисти столько, сколько угодно изнежившейся душе петербургского читателя. Именно этот колорит подкупает холодных городских жителей.

Но что меня вводит в замешательство, это совсем разная почва мистических событий. Под почвой я имею в виду культурный пласт, из которого взята основа для сюжета книги. Объясню на пальцах. Что такое мистика? Это потусторонние силы. А какие потусторонние силы есть в произведениях Николая Васильевича? Вот тут-то и начинается самое интересное. Если говорить о «Вии», то это яркий украинский фольклор: ведьмы, мелкая нечисть и сам Вий (как фольклор, между прочим, тоже достаточно противоречивый — непонятно, то ли он был до этого, то ли Гоголь его сам ловко выдумал). Если речь идёт о «Портрете», то здесь писатель обращается к тому, что для него является важным приоритетом — к религии. Точнее даже не к самой религии, это не совсем корректно, а к религиозной культуре. То есть к тем поверьям, которые возникли на почве христианства: дьявол и искушение людей искусства. И тут перекличка идёт с европейскими готическими романами. Получается все как в географии: в черноземе растёт одно, а, к примеру, в серой лесной почве — совсем другое.


«Портрет» — это сказка для «непослушных» художников.
Все это было написано не ради забавы: не тот Гоголь человек, который может написать первое, что взбрело в голову. Но все-таки на первых порах у него не было цели своим творчеством дать нравоучения. «Вечера на хуторе близ Диканьки» — это его дань родному дому. Жизнь серой столицы решительно отличалась от домашней обстановки. Наверно, трудно привыкнуть к тоскливо-дождливому Санкт-Петербургу, когда сам ты родился и вырос в живописной солнечной Полтавской губернии, рядом с вольными казацкими полями и пшеничными нивами. Уютная провинция и в противопоставление ей — каменный город и ни одного родного человека. И вот в этой недружелюбности Гоголь находит то, что так ему знакомо — тягу к суевериям, потустороннему миру, мифам. Это как ниточка, что связывает его и чуждый городской мир. «Вечера на хуторе близ Диканьки» — это «макет» его родины, лежащий на столе петербургской комнатки в доходном доме, созданный как будто его соотечественником — пасечником Рудым Панько.

«Портрет» — это птица другого полёта. Здесь писатель хочет чётко дает понять, каким должен быть художник, и не только тот, что творит кистью, но ещё и тот, чей инструмент — это слово, мысль, звук. В повести главный герой не продаёт душу дьяволу — он продаёт ему свой талант за свёрток с червонцами. Это цена его дара. И Гоголь сквозь строки кричит о том, что этот порок сребролюбия может завладеть каждым, истощить душу, лишить покоя на веки. Идея «Портрета» — предостеречь творческие натуры. Ведь что такое суеверие? Это некое поучение, которое через привлечение потусторонних сил предписывает, как не нужно себя вести. «Портрет» — это сказка для «непослушных» художников.

Иллюстрация Кукрыниксов к повести Гоголя «Портрет»
Он не хотел привыкать ко всему тому странному, что было в Санкт-Петербурге.

Я стою напротив Кунсткамеры и гляжу, как капли, похожие на капсулы рыбьего жира, пляшут в тёмной воде Невы. Дождь в марте! Ничего удивительного для нашего необычного города. Мы привыкли. А Гоголь... Он не хотел привыкать ко всему тому странному, что было в Санкт-Петербурге. Он всегда поражался, всегда находил что-то новое. Петербуржцы воспринимали как должное все необъяснимые штучки, происходящие на улицах и в переулках, не пытаясь разобраться и понять, просто сосуществуя рядом с ними. Николай Васильевич подружился с этими поверьями; стал местным сказочником и волшебником. Как бродячих собак, он подкармливал городские суеверия и даже сам Петербургский Миф.
И теперь стоит ли считать загадочным то, что я, идя по городу, вспоминаю Гоголя и его сочинения? Да он весь растворился в мистике Петербурга, сам стал легендой. Он стал преемником всего потустороннего, чем жила Северная столица.

И если вдруг на улицах города, где-нибудь неподалеку от Невского проспекта я увижу призрачную фигуру в чёрном, я не удивлюсь и не испугаюсь. Ведь я узнаю этого загадочного молодого человека с щегольскими чёрными усами — да-да, это он.