Далия Домрачева
Поэт и власть: что изменилось в соотношении этих феноменов от XIX к ХХ веку?
«От здания к зданию
Протянут канат.
На канате — плакат:
«Вся власть Учредительному Собранию!»

А. Блок, «Двенадцать»

Поэт искал абсолютную свободу. Государство пыталось перекрыть доступ к кислороду. Эта политика вечна, циклична и неотчуждаема. Разумеется, феномен свободы разносторонен и неоднозначен: полной она быть не может — это как вечный двигатель, противоречащий законам термодинамики, притом забаррикадироваться в комнате автор не в силах. По логике, найти бы золотую середину и жить спокойно, но вряд ли такой суррогат творчества можно было бы назвать искусством.

Самый наглядный пример эволюции (кто-то поспорит и скажет — деградации) антагонизма поэта и власти — война Александра Сергеевича Пушкина с Александром I. Полемики с Властью «певец дружбы» не боялся, наоборот, лез на рожон, всякий раз садясь за письменный стол. В поэме «Евгений Онегин» есть далеко не прозрачный намёк на недовольство правящей верхушкой:
«Властитель слабый и лукавый,
Плешивый щёголь, враг труда,
Нечаянно пригретый славой,
Над нами царствовал тогда...»


(I, десятая глава)
Возникает диссонанс: правление Александра I историки считали и считают периодом расцвета империи, а Пушкин, расталкивая толпу локтями, идёт против течения: взгляды и темперамент не позволяют поэту сидеть в кресле либерала и поощрять реформы императора. Хотя официальной причиной его ссылки в Михайловское 1824 года были не строки из «Евгения Онегина», а донос Воронцова, не исключено, что и едкие строфы сыграли свою роль.
«И чем жирнее, тем тяжеле.
О русский глупый наш народ,
Скажи, зачем ты в самом деле…»

На самом интересном месте Пушкин-интригант обрывает фразу. Пытался он избежать гнева царя или просто оставил поле для нашего ответа — неизвестно, но, судя по прошлым строкам, поэт снова хотел кинуть булыжник в огород императора. «Певцу свободы» вольности как раз и не хватало: молодой и безрассудный, он ютился в тесной каморке цензуры. Но со временем комната только сдвинула стены.

В эссе «Хартия вольностей» Пётр Вайль и Александр Генис писали: «Молодой Пушкин с царем воевал. Зрелый Пушкин смотрит на него, как на равного. Антагонизм с государством кончается, потому что поэт и государство сливаются». Острая вражда с государством пропадает, перерастает в симбиотический нейтралитет. Николай I, брат Александра и его приемник, называет поэта «умнейшим человеком России», а сам Пушкин пишет одические «Стансы», где сравнивает нового императора с Петром I — своим идеалом самодержца.

Однако общество не доверяло автору, считая примирение с Властью чуть ли невозможным. Поэта обвиняли в чрезмерной лести и шпионаже, на что он, облачившись в кольчугу патриотизма, пошёл на Вы:
«Нет, я не льстец, когда царю
Хвалу свободную слагаю:
Я смело чувства выражаю,
Языком сердца говорю».

Здесь наконец-то появляется «хвала свободная». Однако истинную вольность поэт вряд ли обрёл — скорее смирился и согласился на сотрудничество. Николай I стал личным цензором Пушкина, кажется, вот оно — расположение государя. При этом произведения проходят через Бенкендорфа, что только усложняет печать. В результате, вместо одного тюремщика Пушкин получает двух Паноптесов. Мысли об абсолютной свободе, кажется, отныне тоже подвержены цензуре, жёстче которой и не придумаешь.

Однако жандармы и цензоры Пушкинской эпохи в пыль не попадают Сталину и ЦК. Страдает всё общество, каждый. Иерархия страха ошеломляет: он всеобъемлющ, но в разной степени: в зависимости от возраста, расы и национальности. В свете софитов она — политика, из-за которой и происходит этот хаос. Уклад жизни люди формируют исключительно эмпирическим путём: шаг — не в тюрьме, значит, идёшь дальше; шаг — расстрелян…
«А если когда-нибудь в этой стране
Воздвигнуть задумают памятник мне,
Согласье на это даю торжество,
Но только с условьем — не ставить его
Ни около моря, где я родилась:
Последняя с морем разорвана связь,
Ни в царском саду у заветного пня,
Где тень безутешная ищет меня,
А здесь, где стояла я триста часов
И где для меня не открыли засов».

Анна Ахматова не бежит с корабля на бал, требуя карету. Поэт фактически проклята, её жизнь — разбитое окно с видом на клён. Одинокий клён. Сталинская чума сжирает всех вокруг, а в центре всего действа — она, живая:
«Где теперь невольные подруги
Двух моих осатанелых лет?»

«Постоянные аресты Л.Н.Гумилева и Н.Н.Пунина (до его смерти в лагере), табу на публикацию стихов и поношение их автора в прессе, издание особых постановлений ЦК, касающихся антисоветской пропаганды, якобы сочившейся из каждой строки». Стоя у стенки в якорных цепях, видеть, как с каждым днём дуло всё ближе к твоей голове, и вот невольно пишется реквием по свободе.

Положение поэта было не настолько плачевным, как может показаться. Сказать, что Ахматова родилась в рубашке или же, наоборот, была проклята, легко, но есть иное объяснение. Жена И.В. Сталина, Н.С. Аллилуева, ценила поэзию скорбной музы, а это своеобразная индульгенция. Но не все грехи можно искупить.

«Стансы» поэта — вневременной отклик на одноимённое стихотворение «её предшественника». Ответ Ахматовой ставит жирный крест на оптимистичности Пушкинского героя: вот он — ХХ век, но обещанной свободы и справедливости на горизонте не наблюдается:
«Мне снится страшный сон — неужто
Никто, никто, никто не может мне помочь?»
И вопрос остаётся без ответа.

Серебряный век стёрт о красный кирпич Кремля, люди пусты. Петербург потерял статус самого серого города — блёклой стала Москва. Кремль остался самостоятельной тоталитарной державой. Свобода расстреляна, а с ней, в чёрном пакете, успевшую похолодеть, волокут всю палитру (кроме красного, конечно). Власть выступила таможенником, отсеивающим всех вольномыслящих, будто они — контрабанда. Однако любые попытки нападения, партизанских походов, элементарной обороны жёстко пресекаются, отчего понятие равной борьбы теряет смысл. Большой брат следит за каждым действием, переходя от шёпота к уверенному басу: «Мы и до «Знамени» доберемся, доберемся до всех».

К концу ХХ века вектор слегка сместился, но концепция осталась той же: мир, как пирамида, держится на основании, первом слое, на который давят все верхние, беспечные и, якобы, рассудительные. Жмут самозабвенно и беспощадно, словно это удовольствие какое-то приносит. «Устойчивость пирамиды редко зависит от ее вершины, но все-таки именно вершина привлекает наше внимание», — прохожие обычно останавливают взгляд на дефектной конечности незнакомого калеки.

Иосиф Бродский приобретает всемирную известность как переводчик, эссеист, драматург, поэт. Американец и русский одновременно. «Такого поэта в СССР не существует», — заявляет советское посольство в Лондоне в ответ на посланное Бродскому приглашение принять участие в международном поэтическом фестивале. Индивидуальность опасна для общества, «…все новые социально-политические устройства, как демократические, так и авторитарные, уводят все дальше от духа индивидуализма, к стадному натиску масс». Творческая личность представляет двойную угрозу, поэтому государство начинает искать потаённые ходы, чтобы исключить малейшую вероятность подрыва шаткой пирамидки.

Однако стратегический ход Бродского предварить не смогли.
«Пусть возносит народ — а других я не знаю суде́й,
Словно высохший куст, — самомненье отдельных людей.
Лишь народ может дать высоту, путеводную нить,
Ибо не́ с чем свой рост на отшибе от леса сравнить».

Написанное в абсолютно несвойственной поэту манере, сочетающее в себе певучесть Есенина («Мой народ, терпеливый и добрый народ,/
Пьющий, песни орущий, вперёд/Устремлённый, встающий — огромен и прост»
) и гиперболизацию Маяковского («Выше звёзд: в человеческий рост!»), стихотворение породило массу споров. Оно, подобно угарному газу, долетев до самой макушки пирамиды, усыпило бдительность генсека. Очередной великий комбинатор Кремля допустил непростительный просчёт: любой творческий человек мыслит по-особому, и часто подход к нему найти практически невозможно.

Свобода Бродского диаметрально противоположна вольности Пушкина: первого из страны гонят, второго держат на привязи. Что из этого лучше — вопрос риторический.

История циклична, а значит, хаос рано или поздно опять помашет человечеству рукой. Затишье временно, как и гул, однако что-то неизменно. Спор поэта с властью входит в категорию событий, исход которых невозможен. Причина проста: понятия абсолютной свободы нет. На каждом лежат неотчуждаемые обязанности, все ограничены нормами морали и приличия. Однако вечный бой продолжается, а покой перестал являться даже во снах. Поэт по сей день ищет непреклонную свободу. Государство до сих пор пытается перекрыть доступ к кислороду.

В любые времена и на любой земле между поэтом и свободой стояла стена.

Читая работу Домрачевой Далии, открываешь с новой стороны историю. Ощущается промозглый ветер Невы, мелкий дождичек, что холодком проходится по обнаженным участкам кожи.