борис ковалёв


Германн: расчетливый приобретатель или безумец?


Волею судеб позапрошлый век подарил миру огромное количество литературных парадоксов, разгадывать и решать которые приходится новым поколениям читателей. Например, образ Онегина, которым по сей день восторгаются юные барышни и порой уже вовсе не юные литературные критики. Они видят в нем героя глубокого и трагического, которому сопереживает автор. Но первым понял Онегина уже Д. И. Писарев, определивший, что тот, в общем-то, не «дух отрицанья и сомненья», а просто «коварный изменщик и жестокий тиран дамских сердец».
Или возьмем пример, перевернутый более эпохой, нежели читательницами. В советское время образ вездесущего, всюду успевающего, друга спасающего Штольца постоянно противопоставлялся образу ленивого, нежного, ненужного новому обществу Обломова. Здесь парадокс закручивается еще задорнее: оправдывая свои цели и пропагандируя качества, необходимые для достижения оных, советская критика благоразумно убрала на край стола отношение к Штольцу самого Гончарова. Роман, который он начинал как лечение от собственного сибаритства и неподвижности, а в итоге закончил как оправдание своему же пороку, отныне трактовался лишь с позиции правоты Штольца и удручающего разложения Обломова.
Главное – гордость звука и острота мнения. Однако разумному читателю важно помнить, что от капиталиста в Германне столько же, сколько от властителя дум в Онегине.
И, наконец, пример Германа из «Пиковой дамы». Удивительно, как литературный эксперимент, написанный Пушкиным, взбудоражил умы публики. Тогдашняя молодежь принялась понтировать на тройку, семерку и туза, сегодняшняя судит о повести как о первом русском триллере, а Германа называет первым героем-капиталистом. Молодежь ведь вообще любит добавлять к чему бы то ни было слово «первый». И неважно, кто это: космонавт или персонаж из книги. Главное – гордость звука и острота мнения. Однако разумному читателю важно помнить, что от капиталиста в Германе столько же, сколько от властителя дум в Онегине. Конечно, существуют разные интерпретации образов, но стоит заметить, что оба героя просто не обладают характеристиками, свойственными тому типу, под который пытаются подставить их читатели. Герман не в силах управлять ни страстями, ни рассудком. А эта досадная неспособность, во-первых, не делает ему чести, а во-вторых, не делает его даже самым захудалым героем-капиталистом. Онегин же слишком пуст, фальшив, и даже самобытность его существования ставится под вопрос любимой героиней Пушкина, Татьяной: «Уж не пародия ли он?». И поскольку автор этого скромного сочинения не желает отступать от заявленной в заглавии темы, далее наш разговор пойдет только о том, кто есть Герман на самом деле и как взаимодействуют в нем безумие и расчетливость.
Для начала стоит разобраться, как в повести происходит становление Германна как безумца. Военный инженер немецкого происхождения постоянно наблюдает за карточной игрой, поначалу твердо не желая «жертвовать необходимым в надежде приобрести излишнее», искушается после первого же случайного анекдота, разрабатывает долгоиграющий план, чтобы узнать секрет, доводит до смерти старушку, мистическим образом познает тайну, проигрывает, заканчивает дни в обуховской больнице. И здесь возникает резонный вопрос: а в каком именно моменте повествования Германн сходит с ума? Слишком просто было бы предположить, что он теряет разум, согласно фабуле, после выпадения злосчастной пиковой дамы. Этот вариант не подходит по двум причинам:
Во-первых, герой, беседовавший с умершей графиней, сойти с ума от потери даже самого огромного капитала не может. Такой рациональный, продуманный, каким нам его рисует Пушкин, человек не может после пережитой встречи с призраком сойти с ума от вполне вероятного проигрыша в карты. Это нелогично, это работает на сюжет, но противоречит здравому смыслу.
Во-вторых, вероятнее, что Германн потерял рассудок значительно раньше — с тех пор, как стал одержим словами «тройка-семерка-туз», — но загадочные цифры три и семь крутились в его голове еще до того, как графиня сообщила ему об этих картах. Также не подходит момент со смертью старухи. Неужели такой расчетливый, умеренный, трудолюбивый, как его описывают в начале, Германн не мог предвидеть, что восьмидесятилетняя графиня может умереть от испуга при виде одного пистолета? Не нужно обладать даже сколько-нибудь прагматическим складом ума, чтобы опасаться подобного.
Таким образом, вывод напрашивается следующий: безумство Германна пришло вместе с его одержимостью, а одержимость его началась не с получения тайного знания и не с услышанного анекдота, а задолго до событий повести.
Рассуждения о появлении и развитии признаков безумства я предлагаю оставить врачам. Нам же сейчас во всех смыслах предстоит обратиться к случаю. Чем плох человек? Тем, что он безумен? Нет, человек плох тем, что он, перефразируя классика, внезапно безумен. И никакими рациональными выкладками это не объяснить. Конечно, у безумства, как и у всякого недуга, есть свои причины. Имеется таковая и у Германна: страсть к деньгам. Будучи «в душе игроком», как нам открыто заявляет Пушкин, инженер никогда не садился за стол ради самой игры. Он за него не садился вообще. Отсюда следует, что корыстных побуждений в его регулярных ночных бдениях у карточного стола было значительно больше, чем эстетических. И, чтобы заполучить капитал, военный инженер прибегает к самым страшным плодам своего сумасшествия: расчетливости и одержимой алчности.
Как уже ясно внимательному читателю, Германн не превратился, как гусеница превращается в бабочку, из рационалиста в сумасшедшего, а уже был им заранее и вошел на первые страницы повести не совсем нормальным. И, конечно, у такого проницательного читателя возникнет справедливый вопрос: для чего же Пушкин рисует нам портрет человека в высшей степени ответственного и терпеливого и зачем в конце второй главы, когда Германн видит в окне Лизавету Ивановну, пишет: «Эта минута решила его участь»? Ответ прост: поскольку безумство есть болезнь, то от нее еще есть шанс вылечиться. Но когда Германн, наконец, дает волю своей обуреваемой страстью душе и разрабатывает сомнительный план при участии одного немецкого романа, — шага назад действительно нет. Его сумасшествие дошло до некоего рубежа, после которого начало бурно прогрессировать, продолжилось разговором с призраком, а закончилось мучительной смертью в обуховской больнице.


Это что касается происхождения безумства Германна. Поняв, что он уже был одержим страстью к деньгам, дальше можно двигаться к следующему пункту: как быть с его рациональной частью?
В своем сумасшедшем стремлении завладеть капиталом Германн встает на особый путь, о котором речь пойдет чуть ниже. Жажда денег толкает его на беспримерную бережливость, часы скорбных наблюдений около стола. Все это, вкупе с роковым анекдотом, в итоге окончательно разрушило судьбу Германна. Но поскольку его ключевым качеством по праву считается расчетливость, пусть и порожденная заболевшим разумом, имеет смысл разобраться, а для чего вообще Пушкину потребовалось делать героя рациональным, терпеливым. Ведь у него было несколько прекрасных путей, чтобы сделать сумасшествие не менее ярким и мучительным. Рассмотрим их.
Лев Толстой в романе «Война и мир» блестяще сформулировал пять очевидных клише о самых популярных литературных национальных характерах первой половины девятнадцатого века: «Француз бывает самоуверен потому, что он почитает себя лично, как умом, так и телом, непреодолимо-обворожительным как для мужчин, так и для женщин. Англичанин самоуверен на том основании, что он,…., как англичанин, знает всегда, что ему делать нужно, и знает, что все, что он делает, несомненно хорошо. Итальянец самоуверен потому, что он взволнован и забывает легко и себя и других. Русский самоуверен именно потому, что он ничего не знает и знать не хочет, потому что не верит, чтобы можно было вполне знать что-нибудь. Немец самоуверен хуже всех, и тверже всех, и противнее всех, потому что он воображает, что знает истину, науку, которую он сам выдумал, но которая для него есть абсолютная истина». Теперь же посмотрим, какой тип, или какое клише подходит для героя «Пиковой дамы» лучше всех прочих.
Для француза, записного авантюриста, мания денег не столь типична, хотя представить такую картину можно. Именно из Франции пошло выражение «art de vivre», то есть «искусство жить». Этот тип, конечно, расстроится потере крупной суммы, но, скорее всего, на фоне остальных событий его жизни даже такой масштабный карточный проигрыш, как германновский, не особо выделится из привычного образа жизни. А таковым является не аскеза или сдержанность, а постоянные долги, обеды, дуэли, интриги и прочие радости в духе Дюма, Сю. Получается, если бы Пушкин описывал не строгого инженера Германна, а лихого карабинера Жермена, то весь эффект от безумства моментально бы пропал, как пена, нагоняемая волнами. История из мрачной и готической, по всей вероятности, превратилась бы в очередной салонный анекдот. А на «тройку-семерку-туз» не просто бы не понтировали, но о таком сочетании, скорее всего, и не вспомнили бы спустя пару лет..
Интереснее дело обстоит с итальянским типом. Страстный, поддающийся сердечным терзаниям герой узнает мистическую историю и отдает всего себя, чтобы завладеть тайной. Он непременно бы влюбился в Лизавету, три раза передумывал бы вызнавать секрет графини, ибо осознал, что его истинное сокровище в любви, а не в деньгах. И все же, подталкиваемый обстоятельствами, он узнает тайные карты и, проигрывая все свое состояние, падает на колени перед Лизаветой, и на последние дублоны увозит ее в Тоскану. Такой сюжет был бы гораздо правдоподобнее, будь главным героем итальянец. Эмоциональные всплески для него не есть отклонения от нормы — это стиль его жизни. Развитие такого героя волнообразно, а потому никакого особенного эффекта или смысла в германновском финале нет. Характеры созданы для свойственных им сюжетов, а изложить мистическую историю алчного безумца при помощи «итальянского клише» вряд ли выйдет.
Иначе складывается с англичанином и русским. Настоящий гордец никогда не поверит в анекдот, рассказанный за ломберным столиком. Здесь ярчайший пример — это Астлей из «Игрока». Русский же либо загнет пару паролей, затем, проиграв, фатально возденет руки к небу и, как гоголевский статский советник из «Мертвых душ», сопьется, либо томительно проходит полночи у стола, сядет, миролюбиво сыграет мизер или мирандоль и, расставшись с едва наметившимися грезами о богатстве и потертым червонцем, вздохнув, под утро поедет домой. К тому же в повести имеется представитель русского дворянства — Томский, «праздный счастливец», на долю которого, правда, выпали все те блага, которых жаждал Германн.
И, наконец, пятый, немецкий тип. Пожалуй, из всех формул, приведенных в цитате Льва Толстого, именно эта наиболее лаконична, а потому более точна и справедлива. Немец знает выдуманную тайну и полагает ее за абсолютную истину. Что же это, если не кратчайший портрет Германна? Такой истиной как раз стал для него анекдот о «тройке-семерке-тузе», а выбить из его головы эту идею не смогли ни смерть старухи, ни здравый смысл, ни удачно спонтировавший дамой Чекалинский. И упорная, порожденная поврежденным рассудком дьявольская терпеливость и настойчивость, с которыми Германн, как ему казалось, шел к независимости, а на деле скатывался в сумасшествие, донельзя характерны для рассматриваемого типа. Пушкин сделал героя «Пиковой дамы» обрусевшим немцем для того, чтобы наиболее ярко показать читателю, в какое ужасающее состояние вводит людей какого-либо рода мания и одержимость. И так уж сложилось, что убедительнее всего передать палитру ощущений получилось, использовав черты характера «немецкого типа».
Однако стоит отметить, что все вышеприведенные типы не являются истинным отображением менталитета целого народа, но существуют как своеобразные литературные клише, которые автор, опираясь на труд Льва Толстого, посчитал необходимыми вставить, с целью доказать невозможность использования других типов для достижения нужного эффекта. Но те совпадения, которые обнаружились в результате прочтения, позволяют смело заявить, что существенная доля правды в этих клише преобладает.
Итак, мы пришли ко второму выводу: рациональность Германна была необходима Пушкину для достоверной передачи состояния прогрессирующей одержимости. Ему был нужен контраст, сильнее обозначавший двойственность инженера. Отсюда его происхождение, пылкая душа, аскетический образ жизни и комплекс Наполеона. Разобравшись с тем, что Германн изначально был безумцем и что его расчет, умеренность и трудолюбие являются лишь плодом разметавшейся, будто карты по ломберному столику, одержимости со всеми прилежащими к ней свойствами, мы вплотную подходим к ответу на главный вопрос: кто такой военный инженер Германн? Кого в итоге мы видим перед собой, складывая его развивающееся безумие и утихающую рациональность?
Кадр из фильма «Пиковая дама», режиссер Роман Тихомиров
История Германна — это история заблудшей души, мечущейся в обреченном исступлении вправо-влево, как карты при розыгрыше «Фараона». Его путь — это не путь капиталиста, лихого авантюриста и…, но путь человека, потерявшего Бога и нашедшего ласкового лукавого в сладостной бездне азарта, алчности и тщеславия. Вот почему важны две столь меткие и запоминающиеся характеристики: профиль Наполеона и душа Мефистофеля. Не потому что Германн европеец, не потому что отчасти относится к западной культуре, но потому что в образах Бонапарта и искусителя выражены самые антихристианские идеи и помыслы: гордыня, алчность, корыстолюбие, в пучину которых с таким тройным, семерным треском провалился Германн.
И когда Германну так нужно было чудо, божественный дар с небес, было поздно. Графиня, явившаяся ему ночью, поведала три заветных карты, но попросила его жениться на Лизе. Германн же пренебрег просьбой, выполнение которой, возможно, еще могло бы его спасти. В ту ночь он окончательно отрекся от самого светлого, забыл все благодетели, разбил ступени последней хрупкой лестницы, по которой у него был шанс выбраться из невротической мании и угрожающего, как пиковая дама, мрака к небу. Германн искусился, поддался зову черной, безумной части его души. Он поверил в анекдот, и именно в этом заключается глубокий религиозный смысл. Германн потерял свою уже безумную, уже покалеченную, но еще могущую быть спасенной душу не тогда, когда зашел в спальню к графине или часами стоял под окнами Лизаветы Ивановны, но когда поверил в анекдот. Именно поэтому такие протестантские принципы, как аскеза, смирение, самовыражение через честный труд, которые, как мы видим из текста, в некотором роде были присущи Германну, так уродливо мутировали и в итоге привели его к страшной гибели. Фактически, мы можем сделать вывод, что «Пиковая дама» — это не история героя-капиталиста, не история одного безумца, а повесть о том, как не нужно делать, чтобы получить блага этого мира. Ведь Германн гонится за материальным. Для него святыней могла стать та, что привела бы к деньгам. Но легка лишь та лестница, что ведет вниз. Ему становятся чуждыми любовь, милосердие, сострадание — все величайшие христианские ценности, в которых и состоит высшее благо этого мира — человеческое счастье.
Парадокс «Пиковой дамы» отличается от прочих тем, что вопрос ставится в социальной плоскости, а ответ дается в совсем иной — религиозной. И главный урок, который должны вынести новые Германны, теряющие свои души, заключается в следующем. Не существует никакой тайны и никаких карт, открывающих дорогу к счастью. Чтобы стать счастливыми, нужно просто хранить и соблюдать те великие истины, что делают нас людьми. Ведь не имеет значение, какой капитал ты оставил потомкам, — важно был ты человеком или нет.
Вёрстка: Диана Галькиева , Аделина Григорьян
Иллюстрации: https://ru.pinterest.com/