Вероника АЖГИБЕЦОВА, Росса АКАО, АННА Андреевских, ЕЛИЗАВЕТА Баженова,
ЕВГЕНИЙ Конев,ДАРЬЯ Сидорова, КСЕНИЯ Тогусова, Щербакова Ксения


«Школа лирики»

Руководитель семинара
В. Е. Пугач
АЖГИБЕЦОВА ВЕРОНИКА
Когда он читал стихи...
Когда он читал стихи,
Во мне замирало сердце
И некуда было деться
От этой безумной стихии.
Когда он читал стихи,
Мне очень хотелось плакать,
В слезах проявлялась слякоть
И сковывала виски.
Когда он читал стихи,
Могла я ему ответить,
И я начинала бредить,
Уставшая от тоски...
Когда он читал стихи,
Душа, улыбаясь, пела
И мысли брались за дело,
В мечты превращая сны...
Я будто болела гриппом,
Пытаясь сильнее вникнуть,
Когда он читал стихи...
Джек сорвался со стремянки,
молоток ударил в лоб,
два гвоздя, как две приманки,
ослепили глазки, хлоп!
он кричал, раскинув руки,
чертыхался сатаной.
в голове гуляли стуки
молотка о лист стальной.
превратился в груду фарша
корабельщик-трудолюб.
слышу похоронность марша
и скорбящий грохот труб.
АНДРЕЕВСКИХ АННА
Бледный мальчишка со взором горящим...
Бледный мальчишка со взором горящим,
Я, к сожалению, не был поэтом,
Брезговал будущим и настоящим,
Заперся в комнате. Главным заветом
Постановил: не высовывать носа,
Хрящичка ценного. Я не Варвара,
Чтобы серьёзно вдаваться в вопросы
Чуждого, дикого, злого базара.
Книжной премудростью ум иссушая,
Академической заумью муча,
Я зарастал бородою лишая,
Хлопьями пыли и сетью паучьей.
В комнату бились взбешённые волны,
Буря канзасская, чумы и войны,
Даже стучал в красной маске посол, но
В книжной вселенной всё было спокойно,
Гладь-благодать. А к двадцатому лету
Я догадался, что мир, окунувшись
В Лету в глазах моих, в эту же Лету
Сунул меня, от обиды надувшись.
Мир отрицать без того невозможно,
Чтобы не быть отрицаемым встречно.
Я это принял с тоскою острожной,
Бледный, угасший и нечеловечный.
Земную жизнь пройдя до середины,
я оказался у подножия холма.
Тот холм в снега укутала зима,
ночная мгла легла на мрачные седины.
Я шел в хрустальной хрупкой тишине,
страшился бесов, думал, Беатриче
не спустится с холма. И неприлично
казалось тишину нарушить мне.
Вершина далеко. Своих скорбей создатель,
я лез упорно вверх, презрев кремнистый путь.
И стало тяжко так, что не вздохнуть —
не выдохнуть. «С какой, приятель, стати
Решил, что ты пророк? — я спрашивал себя. —
Чтоб смерти не застать в блаженной лени,
не лучше ль было бы заняться чем-то дельным,
чем просто лезть наверх, не веря, не любя?..»
«Оставь надежду всяк сюда входящий...
Нельзя, чтоб страх повелевал уму.
Не надо молча следовать ему», —
Так думал я и оказался в чаще.
Сам человек: лишь он — источник бед.
Я не нашёл в лесу чистилища и рая.
Возможно, бедный Данте, умирая,
Представил публике какой-то странный бред.
Спускаясь вниз, каменья я кидал.
Мне было скучно, грустно. Унывая,
о гнев безумный, о корысть слепая,
я проклял вас на всём, чём свет стоял.
Здесь нужно, чтоб душа была тверда.
Воздвигнуть памятник нерукотворный
уверенно, уместно и бесспорно
мне рано. Но я понял: не беда.
Я не был мёртв, и жив я не был тоже.
Я не был ни читатель, ни поэт.
Я был собой. И в этом был ответ.
Один из лучших на земле, быть может.
Вы снова здесь, изменчивые тени,
меня тревожившие с давних пор,
о, я прошу: остановись, мгновенье!
Я признаю, что проигран этот спор.
Я истину искал, что было силы,
я превращал в гармонию слова.
Мой дом отныне станет мне могилой,
надгробием, которым нет числа.
Часть силы той, творящей зло, не зная,
что совершать добро под силу было ей,
я жил, иронизируя, играя.
Учился с детства, но, увы, не стал умней.
Блуждают люди, полные стремлений.
Я растерял, что было. И теперь
рой мрачных духов, сонм из привидений
клубится рядом, бьется в мою дверь.
Остановись, мгновенье, ты прекрасно!
Я двинусь медленно в назначенную тьму.
Я не хотел идти per aspera ad astra,
я не хотел. Да я и не пойду.
Блажен, кто верует, — тепло ему на свете!
Не искушая разум, быть или не быть,
Он думает лишь о простом сюжете
И мерно тянет своей жизни нить.
Но я другой, ум с сердцем не в ладу.
Служить бы рад, прислуживаться тошно.
Мы с Гамлетом в одном сгорим в аду
за гордость, пьянство и, возможно, ложь. Но
Кому назначено, не миновать судьбы,
Не заглушить рассудка глупой верой.
Пусть разум доведет лишь до беды,
Иной мне в жизни и не надо меры.
Конев Евгений
Подражание Коломенскому
— Ты веруешь? — Я верю в идеал,
Спускающийся горною рекою
В пустыню волгоградского двора.
О нём писал, по-моему, Джек Лондон
В своём известном «Идене». — Тогда
Ответь, дружище, что же будет дальше?
Допустим, доберёшься до реки
И утолишь свои желанья, страсти,
И прочь, и прочь. Что сделаешь потом?
— Об этом я не думаю. К тому же
Мечта имеет признаки кольца
И вовсе не обязана сбываться.
— Короче, демагогия. — Закат
Опять в крови, и ветер вскачь несётся,
И вроде не желает становиться
На улице хоть на чуть-чуть теплей.
— Куда плывёте вы? — Куда ж нам плыть?
Гребу домой смотреться в телевизор,
Как в зеркало. Свои черты лица
Распознавая, скажем, в Хрусталёве.
— Удачи на подъёме. Лифт, я слышал,
Работает в России только вниз…
Приветик Данте. — Данте — передам.
Сидорова Дарья
Пепельница
Мое отражение снова в твоих зрачках.
Все разбитые нами чашки вышли уж очень дорого.
Что-то все-таки было в моих словах,
Раз теперь ты вдыхаешь их с дымом и пыльным городом.
Я помню твой вид из окна, я помню будильник в восемь.
Я помню, была весна...
Я помню... я превратил её в осень.
Я бросил тебя не так, как бросает в стыд,
Вовсе не так, как солдат, сбежавший из роты.
Я тебя предал так, как разводят мосты,
Как с небес, взрываясь, горящие падают самолёты,
Как не приходят домой пилоты...
Не возвращаются с поля роты...
Ты знаешь, все совершают дурные поступки.
Я виноват, что позволил тебе сплести эту нитку,
Но хочу, чтоб ты знала: не спал я сутки.
Я повторял себе, пепел стирая с куртки,
По кругу слова, словно жвачка, такие липкие:
Ты не была ошибкой...
Ты не была ошибкой...
Тогусова Ксения

О юной зиме
Степь, снегами заметённая, —
Стол, накрытый скатертью небрежно,
Небо — молоко из крынки снежной.
Ты, зима, нежна, да невесёлая.
Нету гребня — так я пальцами
Причесала б спутанные локоны-берёзки.
Ты, зима, одета, как сиротка, — бедно да неброско.
Ты б сходила за иголкою и пяльцами.
Мы бы вместе свили шёлк серебряный,
Мы бы нитками лазурными расшили небо.
Ты горюнишь; закручинились и хлебы:
Золотистые ресницы пообветрены.
Скатерть на столе твоём постелена небрежно.
Как сиротка, ты глядишь в слюдяное оконце.
Подожди: зажжёшь ты свечку-солнце,
Молоко достанешь в крынке снежной.
Да вплетёшь в льняные власы бело лыко,
Принарядишься лазоревым платочком;
Постучится ветр берёзовым листочком.
Жди, зима, в окошке мила лика.
Щербакова Ксения
Здесь когда-то жила Она
Здесь когда-то жила
Она.
Здесь читала старого
Блока
С сигаретой возле
Окна,
На губах лишь строка
Строка:
«Ветер принес издалёка».
Ветер принес издалёка
Стаю запутанных
Птиц.
Летели они
С востока,
Оказались у южных
Границ.
Жалкая стайка синиц.
Жалкая стайка синиц
Искала кров у
Людей,
У по-зимнему
Хмурых лиц,
У свечных крон
Тополей.
Девять февральских дней.
Девять февральских дней
Теплый пар скользил
По стеклу.
Десять бессонных
Ночей
Она смотрела
На мглу,
Не давая взмахнуть крылу.
Верстка: Алиса Стрельченко, Алина Полянская