михаил титов
Не так весел смех, как они смеются
Иллюстрация: онлайн-библиотека MyBook
Питая ненавистью грудь,
Уста вооружив сатирой,
Проходит он тернистый путь
С своей карающею лирой.
Н. А. Некрасов
Каждый творец, взяв однажды в руки перо и обмакнув его в чернильницу, сразу же уподобляется резчику по камню, перед которым стоит глыба-книга. Вся она монолитно пуста, но стоит хоть раз ударить молотком и поставить первую кляксу, как уже черты лица проступают на поверхности мрамором слов. Но чтобы сотворить Галатею, всякому Пигмалиону помимо страсти нужны и инструменты для филигранной, искусной работы. У писателей таких инструментов много — одних только нехоженых тропов сколько! А помимо этого существует искрометный юмор, который подвластен далеко не каждому. Но так ли он важен? Чем может помочь хорошая шутка сложному произведению?
Говорить смешно о серьезном и грустном, да так, чтобы потом, отсмеявшись, всяк бы воскликнул как Пушкин: «Боже! как грустна наша Россия!» — удивительная особенность Гоголя, наиболее полно раскрывающаяся в поэме «Мертвые души». Ведь это не «Ревизор», комедия, смешная по определению, не «Вечера…», впитавшие в себя всю удалую веселость народа, и не исторический монумент «Тарас Бульба», безжалостный как летопись. Жизнеописание России, полной крепостничества и плутов, под пером Гоголя искрится ярким смехом. Хотя, как писал Белинский, комизм Гоголя проистекает из «грустного взгляда на жизнь, <…> в его смехе много горечи и горести».
Неизвестный художник. Манилов
Все восприятие поэмы проходит через призму контрастов смешного и серьезного в описании помещиков, с которыми встречается Чичиков. На первый взгляд, ничего, кроме усмешки и презрения они не вызывают. Например, Манилов со своими мечтами «от дома провести подземный ход или чрез пруд выстроить каменный мост» сам по себе смешон — человек с такими амбициозными задумками не может прочитать книжку дальше четырнадцатой страницы, а хозяйство идет как-то мимо него. Вместе с тем, при зрелом размышлении ничего смешного здесь нет: такие загнивающие люди, которые живут в ладу со своей ничтожностью, не редкость и в наше время. Ведь очень просто подавлять стремления души пустыми обещаниями. А если вспомнить Коробочку, Ноздрева, Плюшкина, Собакевича? Все худшее в них так или иначе нашло отражение в Чичикове. Он так же жаден, как и Плюшкин, лжив как Ноздрев, подхалимство его сравнимо с маниловским, узкий кругозор не лучше коробочкиного, а уж если речь заходит о деньгах, то он не впивается в наживу как Собакевич. Чичиков — дрожащий комок грехов, бездушный и бездуховный.
Весь гротеск образов сильных мира сего (помещиков) настроен на изобличение их пороков: как правило, мы не боимся того, что вызывает смех. Таким образом, сатирические образы рано или поздно наводят нас на мысль: «А нет ли и во мне какой-нибудь части Чичикова?» Не над собой ли мы смеемся? Абсолютно серьезный вопрос встает перед отсмеявшимися читателями. Куда проще прибавить самодовольно и слепо: «А ведь должно согласиться, престранные и пресмешные бывают люди в некоторых провинциях, да и подлецы притом немалые!» Проще. К тому же, зачастую так и происходит. Но кто-то будет честен с собой, припоминая каждый совершенный грех, ударит себя в грудь и скажет: «А это же я!». И станет чуточку лучше, хотя бы из-за осознания своего падения. Роль смеха ясна, у Гоголя он всегда играл большую роль, стоит лишь вспомнить потешное мельтешение всех персонажей в «Ревизоре». Тем не менее, одного лишь оглушающего смеха, пускай даже он будет гомерическим, мало для понимания сути произведения. Нужны детали — важные, но столь неслышные в смехе…
При упоминании всех деталей нельзя не вспомнить перекличку поэмы с «Божественной комедией» Данте, заложенную глубоко под словесным пластом «Мертвых душ». И что же там? При задуманных изначально трех томах у Гоголя получилось написать лишь первый. Чистилище, а тем более Рай в реалиях XIX века не поддавались представлению даже писателя с фантастическим воображением. Вот Ад, первый том «Мертвых душ», — пожалуйста, геенна огненная, формирующаяся из несущественных грешков и мелких бесов, легионом уносящих Русь в пучину Тьмы. Казалось бы, всего один несерьезный помещик пытается скупить души у других жителей некоего города в некое время. Сколько таких чичиковых разъезжают по всей стране! Но с каждым грехом чернеют тучи на небе. Сам город NN — пылинка по сравнению с громадной Россией, но именно его ничтожность ужасает. Таким же был и город в «Ревизоре», и создается впечатление, что настолько же безликими будут и другие города, настолько же бессердечными будут и другие люди. Показная серость, безымянность города и его обитателей показывает, что и любой город с именем вряд ли окажется лучше. Не менее показательна история о Мокии Кифовиче и Кифе Мокиевиче. В то время, как все существование отца было направлено «более в умозрительную сторону и занято следующим, как он называл, философическим вопросом: «Вот, например, зверь, — говорил он, ходя по комнате, — зверь родится нагишом. Почему же именно нагишом?», вся натура сына «так и порывалась развернуться. Ни за что не умел он взяться слегка: все или рука у кого-нибудь затрещит, или волдырь вскочит на чьем-нибудь носу». На примере узколобого отца и разнузданного сына можно увидеть гиперболу укоренившегося в умах людей квасного патриотизма, безрукого в деяниях на благо своей страны.
Возвращаясь к помещикам, стоит заметить, что их пороки вкупе рисуют образ типичного человека того времени. Как Ходжа Насреддин, который «чтоб не затруднять себя раздумьями о многих тысячах бухарских жестокосердых жителей, <…> счел полезным слить их в своем воображении всех вместе, в одного Большого Бухарца», мы можем и помещиков мысленно объединить в одного эдакого Большого Бухарца. Ведь настолько распространено искушение стать корыстным, чревоугодничать или затмевать кругозор пылью низменных потребностей. ­Из мельчайших кусочков складывается отвратительная мозаика.
Гюстав Доре. Иллюстрация к «Божественной комедии» Данте Алигьери
Поверяя смехом гармонию, можно получить соотношение — алгебраическую дробь ничтожного и важного, где последнее при делении распадается на тысячи деталей, а все ничтожное остается неизменным. Но если проанализировать поэму Гоголя внимательнее, то мы увидим еще больше скрытых посланий. Для этого нужно стать тем писателем, дерзнувшим «вызвать наружу все, что ежеминутно пред очами и чего не зрят равнодушные очи, — всю страшную, потрясающую тину мелочей». И можно многое найти. Так, роль двух русских мужиков, комментирующих приезд Чичикова, может быть истолкована в рамках теории А. А. Кораблева, согласно которой Гоголь сокрыл в персонажах своей поэмы всех именитых писателей своего времени. То есть эти мужики — Ломоносов и Державин, так как первый в свое время ехал в Москву учиться, а другой родился в Казани. Оттого и такой интерес к колесу у «Ломоносова», в Москву-то путь неблизкий! Точно так же появление мужиков может быть лишь данью точности и правдоподобности описания.
Не стоит забывать: это лишь эпизодические персонажи, их роль неочевидна, но есть гораздо более интересные детали, например, портрет и привычки Чичикова. С первых страниц поэмы он ограничен рамками противоположностей, «не красавец, но и не дурной наружности, ни слишком толст, ни слишком тонок; нельзя сказать, чтобы стар, однако ж и не так, чтобы слишком молод». В таких границах всегда бьется типичный человек, серый и безликий. Отличает Чичикова повышенный интерес к количеству крестьян, который часто мелькает еще задолго до того, как он скажет заветное: «Я полагаю приобресть мертвых, которые, впрочем, значились бы по ревизии как живые». Яркий пример, доказывающий, что и в одной малой подробности может раскрыться главная интрига произведения, дальнейшие перипетии его сюжета. Еще один важный момент для понимания Чичикова – его заветная шкатулка. Глубоко личный предмет всегда отражает характер владельца, а, значит, Павел Иванович далеко не так прост. Верхний ящик, полный «узеньких перегородок для бритв», имеющий «квадратные закоулки для песочницы и чернильницы с выдолбленною между ними лодочкой для перьев», «всякие перегородки с крышечками и без крышечек» — Чичиков, видный и любезный всем. Показательна обособленность содержимого — каждый найдет в таком человеке что-то приятное только для себя. «О чем бы разговор ни был, он всегда умел поддержать его». А вот потаенный ящик для денег олицетворяет истинную суть Чичикова, все его желания и потребности. Весьма прозаические, сказать по правде, да и ящик предназначен лишь для одного — хранения денег, получение которых было делом жизни Павла Ивановича.
Так совершенно незначительные подробности предвосхищают авторский замысел, подготавливают читателя к встрече с ним и всячески предупреждают о новых сюжетных поворотах. Галатея создана, и да воздадутся молитвы Афродите! Получается, что смешное на самом деле очень и очень серьезно, а ничтожное не менее важно, чем название произведения. При создании произведения каждый автор идет по своему тернистому пути с карающей лирой. Изобличать зло, выворачивать его наизнанку, чтобы каждый мог увидеть отвратительное нутро всего плохого, что нас окружает — благородная цель, которую преследуют многие писатели. Необходимо «питать ненавистью грудь», пряча чувства за мнимо отрешенными деталями, но не менее важно изобличать злое и торжествующим смехом, жизнеутверждающим и всепобеждающим. Сатира иногда более эффективна, ведь яркий шуточный пример будет понятен многим, а гнев, даже праведный, всегда порождает ответные негативные эмоции.
Авторы все время идут, а мы, разинув рты, смотрим им вслед. И когда мы приходим к дорожке, ведущей в гоголевскую Русь, всякий раз чувство невыразимого родства охватывает наши живые души. Как будто стоим на пороге отчего дома, который обветшал за время нашего отсутствия, и смотрим в кривое зеркало, видя чичиковых, собакевичей и других. Связано ли это с тем, что мы не стали Кифами Мокиевичами, которые не выдадут ни сыновей-злодеев, ни себя-врага? Может быть. А пока мы находим в выдуманном мире «Мертвых душ» черты своего времени и боремся с пороками, еще не все потеряно.

Это забавно. Это красиво. Это интересно. Как в четырёх страницах высказать не только своё мнение, но и обратить внимание на вечные проблемы?